Нина исподволь разглядывала мужа, и, удивительное дело, его невзрачный, озабоченный вид, насупленные брови, скупая немногословность — вызывали у нее сейчас совсем обратные чувства, чем те, которые она испытывала в периоды их размолвок. Ей вдруг остро, до боли захотелось сделать что-то такое, что согрело бы его душу, разгладило эти скорбные морщинки на лбу, чтобы потеплел, просветлел его взгляд.
Николай не торопил события. Но нервная напряженность чувствовалась в каждом его жесте, в каждой сказанной фразе. Он пытался скрыть это, даже шутил порой, рассказывая какие-то истории, случившиеся за это время в Березовке. Но скрыть свое состояние ему не удавалось. Выдавали глаза. В них была боль и решимость.
Нина, заметив это, подумала: отчего он такой? Может, знает что? Но откуда?
Мужчины суетились с угощением. Оно было праздничным. Заливная и жареная рыба, бутылка белого вина, большой бисквитный торт.
С натянутой улыбкой Нина проговорила:
— Значит, соскучились, раз такой праздник закатили?
Ответил Николай:
— Соскучились — не то слово. Извелись ожиданием. Ты вот эту рыбу попробуй. Сом. Очень вкусный.
— Мы с папой собственноручно его поймали, — похвастался Алеша.
Нина мельком глянула на мужа:
— Что, на рыбалку ездил?
— Отченаш вытащил на свои плавни. Алешка тоже с нами был.
— Как? Ты и Алешку брал? С ума сошел!
— А что тут такого? Пусть обретает мужские навыки.
— А ты знаешь, мамочка, какие рыбины там плещутся. Метровые щуки даже есть.
Николай, немного оживившись, рассказал, как прошла рыбалка. Начал было рассказывать, что Отченаш не бросает свою затею с рыбхозом, но Нина его прервала:
— А как у них с его Джульеттой?
— Живут-то они прекрасно, — хмуровато ответил Николай, — но баталия еще предстоит. Колхоз, откуда Иван Настю умыкнул, прислал Курганову и Гаранину такую цидулю, что не придумаешь, как быть и что делать. Требуют Настю обратно, притом вместе с моряком. Иначе грозятся обратиться в обком к Заградину, а то и выше. Морозов никак не придумает, как решить этот кроссворд мирным путем.
Алешка сидел малость осоловелый и от встречи, и от еды.
— А тебе, Алешка, пора в кровать.
— Рано, папа. Вы тут будете чаи распивать, а я спать?
— Оспариваешь указание? Нехорошо, Алексей Николаевич.
— Иду, иду.
Алеша, подойдя к матери, уткнулся ей в колени. Она взъерошила его космы, поцеловала.
— Ну, иди, иди, сынок. Тебе действительно пора.
— А ты меня не уложишь? А то все папка или я сам.
— На рыбалку уже ездишь, а без папки и мамки уснуть не можешь. Ладно, рыжик, пойдем.
Они ушли в Алешкину комнату, и Николай остался сидеть за столом. Мысли, что постоянно и неотступно преследовали его и как бы притихшие во время застолья, нахлынули вновь с той же неотвратимой силой.
Николай сидел, опустив голову на руки, и бездумно смотрел перед собой. Когда Нина вошла, он жестом пригласил ее за стол.
— Поговорить надо.
Нина хрипловато спросила:
— О чем же говорить будем?
— А по-твоему, не о чем?
Нина глубоко вздохнула:
— Если ты имеешь в виду нашу встречу с Олегом Звоновым…
— Да, я именно это и имею в виду.
И Николай положил перед Ниной привезенную Надеждой фотографию.
Нина, взглянув на нее, отшатнулась.
— Откуда она у тебя?
— Это значения не имеет.
Случайно или нет, но момент был фотографом подловлен самый, что называется, криминальный. Олег и Нина сидели как два близких человека, рука Олега уверенно обнимала плечи Нины. Оба улыбались. Нина даже не помнила, было ли так…
По пути домой Нина немало размышляла над тем, рассказать или не рассказать Николаю свое приключение и участие в нем Звонова. Не хотелось ей делать этого, но совесть не позволяла поступить иначе. Утаить это — значит дать повод думать, что было что-то предосудительное, низкое. И постоянно опасаться, вжимать голову в плечи, бояться каждого пристального взгляда, ненароком сказанного слова. И решила твердо — все рассказать.
Но показанная Николаем фотография ошарашила Нину. Она только теперь по-настоящему поняла и осознала, что всю эту южную историю можно истолковать всяко. Ее мучило раскаяние, ощущение бессмыслицы всего случившегося. И зачем, зачем я все это натворила? Чего меня вдруг понесло? Куда делся рассудок? И те чувства раскованности, ощущения свободы и невинного озорства, так бурлившие в ней последнее время, потускнели, словно гладь реки под тенью низкой, лохматой тучи. Они казались сейчас до крайности глупыми и недостойными.
Однако неприязненный, сухой тон, в каком начал Николай этот разговор, задел Нину за живое. Вот так, Нина Семеновна, — мысленно сказала она себе, — тебя уже подозревают во всех смертных грехах. Будешь знать, как резвиться без мужа…
— Ты со мной говоришь так, словно я натворила невесть что? А в сущности… все ведь было не так, как это хотел представить курьер, снабдивший тебя этим фото.
…Рассказ Нины был убедителен и правдив. Не скрыла она и домогательств Звонова ее близости. Николай слушал, не перебивая. Задал только один вопрос:
— А что с заплывом твоим… это было действительно так… Могла не выбраться?
Нина задумалась:
