— Гони, гони от себя дурные мысли. Нет у тебя причин плохо думать о Нине. Ведь если такие, как она, начнут хвостом крутить, куда мы подадимся?
Озеров вымученно улыбнулся. Фомич же продолжал:
— Но, конечно, когда вернется, слюни не распускай, мужиком будь. Разговор должен быть крутой, без всяких там извините да пожалуйста. Виновата — пусть повинится, не виновата — пусть объяснит. Мало я знаю этого хлыща, Звонова-то, но помню его, когда в районе-то вирши плел. Пустышка был. А теперь видишь как поднялся. Будто на дрожжах. Ну, а бабы, они все падкие на мишуру.
— Что-то ты, Фомич, не в ладу с логикой. То так, то эдак.
— А ты с ней в ладу? Ребус-то не из легких. — И, помолчав, добавил: — Только не бей в колокола, не посмотрев в святцы. Нина Семеновна кривить душой да лгать не будет. Спроси напрямки. И не давайте пищу для пересудов. Деревенская молва, сам знаешь, из мухи слона сделает. Уж на что я увалень по этой части, думаю, святее римского папы, а и то мою старуху сплетни раза два из равновесия выводили. Однажды коромыслом меня отходила, другой раз кипятком чуть не ошпарила. А и грех-то мой весь заключался в том, что захаживал на молокозавод сливок попить. Любил, грешным делом, ими побаловаться. А на заводе Лидка Бекасова из Бугров работала. Ну кто-то и шушукнул, что, мол, Фомич не зря на молокозавод зачастил. Что было — всего и не расскажешь. В общем и целом, отбила у меня моя ведьма весь аппетит к этому напитку. Теперь в рот не беру.
Вообще, скажу тебе по секрету: сдает мой организм, сердце, чувствую, из последних сил топорщится. Недолго, видимо, скрипеть осталось. Так что вы улаживайте свои конфликты побыстрее, чтобы я хоть умереть мог спокойно.
Николай, как ни трудно ему было отойти от своих мыслей, отчитал его:
— Ты, Фомич, брось эти разговоры. А то, ей-богу, на партбюро вопрос поставлю. Всыплем тебе за упаднические настроения.
— Да я готов на любое взыскание, если бы оно прибавило хоть годок-другой. Только чему быть, того не миновать.
Сидели долго, говорили не спеша, с раздумьями, не торопя друг друга. Собравшись уходить, Фомич спросил:
— Когда ее домой-то ждешь?
— Через неделю.
— Ты, Коля, вот что, не мучайся до срока-то. И если что, сразу дай мне знать. Любая беда для одного беда, а на двоих уже полбеды. Ты меня понимаешь? Ну, бывай, пойду.
Озеров, провожая его, растроганно проговорил:
— Спасибо тебе, Фомич. Горе-то не ушло. Боюсь, впереди будет горше. Но на душе действительно как-то потеплее стало. Это ты, старый, отогрел ее.
— Ну, ну, давай не будем создавать культ личности. Бывай здоров, — пробурчал Макар Фомич и поковылял по улице.
Озеров долго смотрел ему вслед. Чувство какой-то удивительной родственной близости к этому старику ощутил он в своем сердце и вернулся в дом несколько взбодрившимся. Прав Фомич-то, рассуждал он сам с собой, не надо распускать нюни раньше времени, нагорюемся, когда оно, горе-то, воочию на пороге встанет.
Николай прибрал посуду, не глядя убрал в стол фотографию, что оставила его бывшая супруга, и направился в свой угол на кухню. Там и в эту ночь почти до рассвета горела лампа под маленьким зеленым абажуром.
Нина Семеновна вернулась в Березовку рейсовым автобусом. Выйдя из него, остановилась на какое-то мгновение, словно в раздумье, затем встряхнулась, переложила из одной руки в другую свой легонький чемоданчик и направилась к своему дому.
Вот и родное крыльцо. Свет в окне — значит, мои дома, — подумала Нина.
Войдя в комнату, она увидела картину так хорошо знакомую, такую до боли родную и близкую, что не выдержала и в изнеможении опустилась на рундучок для обуви.
Николай и Алешка сидели за столом, каждый уткнувшись в свои книги, и их русо-рыжие головы почти касались друг друга. Оба были так увлечены своими делами, что только когда хлопнула дверь, оторвались от них.
— Мамка! — завизжал Алешка и бросился к Нине. Поднялся и Николай.
— Выходит, проморгали мы автобус, Алеха, — проговорил он, не подходя к жене.
Нина встала, сбросила пальто, прижала к себе Алешку и долго молча наслаждалась родным теплом маленького тела, целовала его непослушные вихры. Потом торопливо достала из чемодана большую морскую раковину, вручила сыну. Только после того шагнула к Николаю, обняла его, поцеловала. Радость встречи не позволила ей увидеть отчужденный холод в глазах Николая. Она снова стала обнимать и тискать Алешку. Тот смеялся, брыкался и, не выпуская из рук отливающую перламутром раковину, старался то одним, то другим ухом услышать в ней шум морских волн.
Нина внимательно оглядывала комнаты, придирчиво проверяла порядок на кухне, заглянула в холодильник. Обойдя квартиру, села за стол.
— Рассказывайте, как живы…
Алешка был здоров и весел. Впечатление было такое, что он тоже приехал откуда-то с отдыха. Загорелый, упитанный, крепкий. Николай выглядел хуже, мрачный, озабоченный, набухшие мешки под глазами.
