Как и ожидал Пухов, выход газеты с материалами комсомольского рейда вызвал и в Приозерске и во всем районе самый живой отклик. Уж очень распустились некоторые торговые работники за последнее время, очень свободно и безнаказанно себя чувствовали. За что бы их ни ругали, ответы всегда были одни и те же: на это нет фондов, это не выделила область, это не поставляет промышленность… Комсомольцы и газета несколько приоткрыли завесу, сотканную из этих отговорок. Оказалось, что дело не только в малых фондах, а и в том, куда эти фонды идут. Пухову и его сподвижникам после выхода газеты пришлось пережить немало неприятных дней. На улицах, на заводах, в колхозах, в учреждениях только и было разговоров об их делах. Пухов целую неделю выходил из дома затемно, возвращался только вечером. Но вот чьим-то старанием по району пошли разговоры о том, что материалы в газете не подтверждаются… Пухов начал успокаиваться и стал показываться на людях. Когда же отстранили от работы Озерова и в райкоме стали подробно интересоваться его, Пухова, заявлением, Пух Пухыч, как звали его друзья, почти успокоился. «Кажется, этому щелкоперу улепетывать придется из Приозерья, — думал Пухов об Озерове. — И правильно. Чем дальше такие от нашего города, тем лучше…» Как-то он встретил бывшего редактора около райкома. Николай возвращался после очередного разговора с Удачиным и почти ничего и никого не видел перед собой. Пухов остановил его и сухо, покровительственно проговорил:
— Ну как, товарищ Озеров? Сладка она, жизнь-то? Не скучаете?
— Что вам надо? — зло спросил тот.
— Я говорю, как живется-можется? Поди, каетесь теперь, что так нахамили мне. А ведь я тогда с добром к вам пришел, по-человечески… Просил как порядочного человека. Эх, вы… Дело ваше, скажу вам, прямо неважнецкое. Очень даже. Уж я знаю.
Как ни плохо был настроен Озеров, как ни тяжело было у него на душе, но уйти так, не ответив Пухову, он не мог.
— Это все, что ты хотел мне сказать?
— Да, все. А что же еще?
— Ну а теперь меня послушай. На чистую воду тебя еще выведут, обязательно выведут. Тюрьма по тебе, Пухов, давно плачет. И ты там будешь, помяни мое слово.
Проговорив это, Озеров повернулся и пошел от Пухова прочь.
Вскоре после бюро райкома, обсуждавшего дело Озерова, на квартиру к Удачину пришел Никодимов. Был он хмур и зол, глаза обеспокоенно и тревожно бегали с предмета на предмет, говорил нервно, взбудораженно.
— Посоветоваться зашел. Обдумать надо, что делать, как быть. Дела нешуточные.
Удачин сидел за столом. Он не спеша отрезал хлеб, взял с тарелки кусок сыра и стал лениво есть. Так же вяло, не спеша налил чай. Никодимов нетерпеливо ерзал на стуле, вставал с него и вновь садился. Удачин видел, что прокурор нервничает, но успокаивать его не спешил. Подвинув к Никодимову тарелку с сыром, предложил:
— Закуси. А то нервничаешь очень.
— Выпить бы, — пробасил Никодимов.
— В буфете, кажется, есть. Возьми. Мне не хочется.
Долго ели молча. Потом Никодимов заговорил вновь:
— Так как же, Виктор Викторович? Что делать-то будем?
— Что делать? — Удачин, переспросив Никодимова, опять замолчал. И потом протяжно, в задумчивости вымолвил: — Вопрос не простой.
Виктор Викторович ответил так не зря. Вопрос был действительно не простой. На бюро по делу Озерова Удачин шел довольно уверенно — все было продумано, все взвешено и уточнено. Он, конечно, хорошо знал, что было и чего не было за редактором. Но давняя взаимная неприязнь, независимое поведение Озерова, его стремление разворошить дело Корягина и очернить Пухова, а главное — возрастающий интерес к Озерову со стороны Курганова были главными побудительными причинами, озлобившими второго секретаря райкома. Виктор Викторович очень старательно и рьяно готовил дело Озерова, был убежден, что бюро райкома поддержит предлагавшееся им решение вопроса, о других возможных вариантах даже не помышлял. Однако бюро не вняло имеющимся фактам, не прислушалось к доводам и выводам комиссии.
Осадок от этого заседания у Виктора Викторовича и его друзей остался очень нехороший. Удачин чувствовал, что многие работники к нему стали относиться иначе, с холодком, с настороженностью. Да, обстоятельства изменились и изменились основательно. И что ответить на вопросы Никодимова, Виктор Викторович просто-напросто не знал.
— Я понял Курганова так, что торговцев надо брать за бока, — озабоченно проговорил прокурор, опять вызывая Удачина на разговор. Виктор Викторович согласился:
— Да, я тоже так понял.
— Ну а как же быть?
— А что ты меня к стенке припираешь? Как быть, что делать? Думайте вы с Пуховым. Головы-то есть.
Никодимов удивленно посмотрел на Удачина и с досадой проговорил:
— Голова-то у меня есть, и что предпринимать я, конечно, знаю. Только… как это говорится? Не пили сук, коль сидишь на оном…
Удачин с некоторым удивлением посмотрел на Никодимова. Такого злого разговора от него он, кажется, не слышал ни разу. Он прекрасно понимал, на что намекает Никодимов, и спросил:
— А что, дела у него, у Пухова-то, каковы? Взысканием не отделается?
