— Родилась я в деревне, росла тоже там. В сельской школе, хоть и немного, но работала. А сижу дома. Надоело. Потому и прошу вас мне помочь.
Михаил Сергеевич замялся.
— Видите ли, Людмила Петровна, в Приозерске у нас с педагогическими кадрами перебор, а вот на селе…
— Это даже лучше.
— Хорошо, подумаем.
— Только… не советуйтесь об этом с Удачиным.
— Почему? Хотите сделать мужу сюрприз?
— Нет… Просто он не поймет.
Людмила сидела за столом, нервно перебирая пальцами бахрому зеленой скатерти. Она подумала о том, что эти слова могут быть восприняты как упрек, наговор на мужа. Она понимала, что осложнит домашние дела своим приходом сюда, но иначе поступить не могла. А сейчас ей сделалось до боли жаль мужа, она почувствовала себя виноватой перед ним. Ведь ему действительно, наверно, тяжело, не зря же он так переживает… «Наверно, не так я делаю, не так…» Людмила начинала упрекать себя за то, что пришла в райком. Но встать и уйти тоже было нельзя. Курганов понял ее состояние, понял, что сказано не все и, видимо, не самое главное.
Он мягко спросил:
— Вы что-то хотели еще сказать, Людмила Петровна?
— Я? Нет, спасибо. А впрочем, да.
— Слушаю вас.
— Мучается Виктор очень. Переживает.
— Мучается? Почему же?
— Да я и не знаю толком почему. Говорит, что с вами у него нелады. Тяжко ему под вашим началом ходить, делать не то, что хочется. Придет домой и мечется, как зверь в клетке. А если выпивши, то и совсем из нормы выходит. Я, конечно, не судья вашим делам. И не могу в них вмешиваться. Только очень хочу попросить вас, Михаил Сергеевич, поаккуратнее с Виктором Викторовичем. Он ведь гордый, очень гордый.
— Да, самолюбия и гордости у него достаточно. Это вы верно говорите. Но что Виктор Викторович так переживает наши споры… Понимаете, Людмила Петровна, ведь мы не в жмурки играем. Дело делаем. Трудная у нас работа, ох трудная. Ну, все бывает — и споры, и резкое слово. Учту, конечно, что возможно. Но думаю, тут не только в наших спорах дело, — Михаил Сергеевич замолчал, задумался.
Людмила Петровна продолжала свою мысль:
— Я ему не раз говорила: ну, что так переживать? Поспорили, пошумели — какая беда? Нет, не может успокоиться. Я, говорит, в районе каждый кустик да каждый овраг знаю. Почти пятнадцать лет командовал. И верно, каждое его слово у нас — что закон было. А теперь, говорит, на подхвате, на побегушках… Очень прошу вас, Михаил Сергеевич, поаккуратнее с ним, ну, чтобы, значит, не очень раны его бередить. Пока не обвыкнет…
Курганов молча смотрел на Удачину, а затем в задумчивости проговорил:
— Несколько странный разговор мы ведем, Людмила Петровна. Его надо было затевать скорей самому Виктору Викторовичу.
Удачина встала, смущенная.
— Вы извините меня, ради бога. Я, конечно, не в свои дела влезла. Но понимаете… Виктора я знаю лучше, чем кто-либо. За последнее время будто надломилось у него что-то в душе…
Курганов посмотрел на Людмилу, на ее полные слез глаза, мелко дрожащие руки, теребящие бахрому скатерти, и подумал: «А как любит-то она его…» И как можно мягче проговорил:
— Я понимаю вас. Понимаю. И как Виктор Викторович вернется — мы поговорим, объяснимся. Постараюсь, попробую найти с ним общий язык.
— Спасибо.
— А как о работе? Просьба остается в силе?
— Да, да. Конечно.
— Тогда завтра пойдете в районо. Я им позвоню…
Через неделю, когда Удачин вернулся из области с семинара, Людмила Петровна тихо, стараясь унять волнение в голосе, объявила ему:
— Нам надо, Виктор, подумать, как организовать житейские дела. Я иду работать. В Ракитинскую школу.
Виктор Викторович отодвинул от себя стакан с чаем и удивленно посмотрел на жену.
— Что случилось?
— Ничего. Просто я решила начать работать.
— Скажите пожалуйста — она решила. А я решаю иначе: никуда ты не пойдешь.
— Уже есть приказ по роно.
— Ничего, отменят.
— Я очень тебя прошу, не затевай этого дела. Мое решение твердое. А о Ракитинской школе у них есть указание Курганова.
— Ты была в райкоме?
— Была.
Удачин побледнел, в нервном тике задрожала левая бровь, что было у него верным признаком неистовой гневной вспышки. Но он с трудом сдержался и зло, хрипло бросил:
— Может, ты все-таки объяснишь, что все это значит?
— Да ничего особенного. Просто хочу работать. Хочу жить, как люди. Вот и все.
— Та-ак, — протянул Удачин. — Значит, когда мужу трудно — жена в кусты. Очень хорошо. Зря спешишь, корабль еще не тонет.
Людмила хорошо знала Виктора Викторовича, знала его склонность к трагическим, страдальческим жестам, и поэтому этот тон ее не удивил и не испугал.
Она устало и спокойно проговорила:
— Зря ты, Виктор. Бежать я не собираюсь…
Утром Людмила Петровна, встав пораньше, отправилась в Ракитино. Виктор Викторович ее не провожал… Положив подушку на голову и отвернувшись к стене, он притворился спящим.
