В деревне жизнь каждого человека на виду у всех, и тайное здесь скорее, чем где-либо, становится явным. Дружба Озерова и Родниковой очень скоро стала известной. Но березовцы смотрели на нее хоть и с повышенным интересом, но доброжелательно, без многозначительных улыбок, с чувством уверенности, что у таких людей не может быть ничего плохого.
А Нина все больше привязывалась к Озерову. Глубокое сильное чувство ее цельной натуры распускалось, словно цветок после весеннего дождя. Они ничего не говорили друг другу, но она понимала, что любовь ее не безответна.
…В один из воскресных дней июня Озеров рано утром постучал Нине в окно.
— Агроном, хватит спать. Вставайте, Нина Семеновна. Сенокос начинаем. Как первый стог поставим — даем банкет. — И просительно добавил: — Поедете на луга? А?
Нина подошла к окну.
— Хорошо. Только мне сегодня же надо вернуться. Завтра утром я должна быть в четвертой бригаде.
— Доставлю.
…Старенький ГАЗ-67, недавно полученный колхозом, — машина из тех, что перевидела на своем веку и тысячи километров дорог, и колдобины, и кюветы, и слякоть, и бездорожье, резво погромыхивая всеми своими металлическими костями, споро бежала по проселку, распуская сзади себя шлейф дыма и пыли.
Николай сам сидел за рулем, и Нина залюбовалась, как свободно он владеет машиной. Озеров сидел с той красивой простотой и непринужденностью, которая свойственна лишь шоферам самой высокой квалификации. Без малейшего напряжения пальцами левой руки он держал отполированный круг баранки, шутил, смеялся, но глаза зорко смотрели на дорогу, и ни одна рытвина, ни один бугорок не были для него неожиданностью.
— Вы, оказывается, настоящий автомобилист! — заметила Нина.
— Как-никак я газетчик. А газетчик все должен уметь.
Прежде чем миновать рассохшийся мост через Славянку, они остановились. Николай пошел поправить настил, а Нина, перейдя заросший клевером и ромашками кювет, остановилась на крутом берегу реки Вазы. Эти места были ей знакомы с детства. Они воскрешали в памяти волнующие для нее эпизоды.
Вот маленькая Нина, держась за широкий сарафан матери, семенит за ней по грибы. А потом лес, темные лохматые тени высоких деревьев, желтоватый с красными ягодами малинник и чей-то дикий, несуразный, не слыханный ни разу крик.
Но мать, спокойно продолжая собирать спелые ягоды, говорит:
— Не бойся, доченька, это филин спросонья. Он нас не тронет.
Нина долго стояла молча, не шевелясь. Николай хотел окликнуть ее, но, увидев задумчивое лицо девушки, промолчал. Каждая черточка, каждая жилка на нем была полна какого-то взволнованного, трогательного чувства…
По небу клубились пышные, легкие облака, в воздухе стоял терпкий аромат трав. Легкий шаловливый ветер гнул к земле высокую метлику, шуршал розовыми головками иван-чая, озорно тряс ветки берез и осин. Дорога то поднималась в гору, то ныряла вниз. Васильки и колокольчики, росшие по обочинам, тревожно отворачивались от пыли, поднимаемой машиной, и, склоняясь под ветром, казалось, жаловались на свою судьбу.
Когда они подъехали к колхозным угодьям, здесь уже шла работа. Стрекотали сенокосилки. На опушке березняка мельтешили косцы.
— Председатель с агрономом приехали! — крикнул кто-то.
Луг наполнился говором, выкриками, смехом. Люди стали стягиваться к большой поляне, где около огромного ивового куста Макар Фомич установил палатку, устроив себе нечто вроде командного пункта.
Когда были выкурены цигарки и обсуждены все новости, Николай спросил:
— Ну так где же мне вставать?
— А вот там. — Беда показал на зеленый массив травы, что расстилался вплоть до извилистого речного берега. — Шелк, а не трава. А вы, Нина Семеновна, на разбивку встанете или займетесь своими агрономическими делами?
— Какие у меня здесь агрономические дела? Ставьте на разбивку.
Николай давно не косил. Последний раз помогал отцу вскоре после войны.
С волнением примерял он курок, косье, трогал блестевшее золотым чешуйчатым отливом полотно косы. Опустил ее в мякоть луга. Широкое, ненасытно-острое лезвие, словно нож в масло, вошло в зеленую поросль, а затылок косья стал сгребать ее в ровные конусообразные валки, и они, словно по линейке, тянулись сзади косца. Сначала было тяжело. Руки и ноги двигались непослушно, будто свинцовые. Но через полчаса мышцы привыкли к размеренному ритму движений, и дело пошло споро. Догонявшие сзади косцы уже не кричали:
— Эй, председатель, берегись! Пятки обрежем!
Незаметно пролетело часа два или три. Роса сошла. Высохшая трава упруго качалась и уже не так покорно ложилась под широкими лезвиями кос. Мужчины то и дело поглядывали на председателя, ожидая сигнала: кончать… Но Николай все махал и махал, и вслед за ним все шли и шли косцы в серых, голубых, белых рубахах. А на дальних загонах все стрекотали и стрекотали косилки. Они словно дразнили людей, хвастаясь своей неутомимостью…
