Дикая, абсурдная мысль.
Но с этой мыслью он привел Леннею в Дом Птиц. Смотрел на поникшую девичью фигурку, на поднятые кверху волосы и мелкие пушистые завитки на нежной шее, полуприкрытой белым воротничком, испытывая нестерпимое желание обнять, утешить, а потом прильнуть губами к прохладной коже… Льгош его дернул играть в благородство! Бросаться обещаниями.
Впрочем, любое обещание можно обойти. Как приказ энтоля. В конце концов, он имеет полное право ухаживать за своей невестой. И добиваться взаимности…
Она не вздрогнула от прикосновения, и он позволил себе обмануться, приняв погруженность в себя за молчаливое согласие. Увлекся. Поспешил. И получил в ответ еще один взгляд, бьющий в цель вернее, чем все крики, попреки и оскорбления из уст прежней Леннеи.
Откуда в ней эта сдержанность? Что так изменило ее? Или — кто?
Он готов был допустить самые бредовые предположения. Возможно, Леннея попала в руки магов Иэнны и теперь вернулась назад в качестве шпионки… Но зачем тогда князю выдавать ее? И для чего ей вести себя так странно — и в то же время до ужаса естественно? В ней не чувствовалось ни притворства, ни фальши…
Дион не сомневался: все ответы скрыты в подземном тайнике, в туманных глубинах зеркальных осколков. Ему следовало быть там, рядом с Лютеном, который дневал и ночевал у загадочного артефакта, обсуждать с мальчишкой каждую находку, каждое его мимолетное ощущение, любую догадку, думать, искать, подсказывать.
Вместо этого он ездил в ведомство, зарывался в отчеты и цифры, отчитывал подчиненных, тратил время на пустой треп с придворными пустословами, интриговал, пил легейское с королем, смеялся его тяжеловесным шуткам.
Вчера незадолго до заседания совета Дион положил перед Лаэртом оба перстня — коршуна и цаплю. Король покрутил их в пальцах, ощупал огненными глазами, омыл силой и яростью — и вернул обратно, небрежно обронив:
— Не вижу, почему бы вам их не носить.
Заседание затянулось допоздна и больше походило на битву. Советники срывали голос, возражая и против допуска женщин в училище магии, и против женитьбы Лаэрта на иэннской княжне. Впервые на памяти Диона глава надзирающих Веллет выступил против короля. Глаза Лаэрта горели, как плавильные котлы, сила штормовыми волнами билась о стены зала, и к темноте советники сдались.
Когда Дион выходил из зала, король придержал его за локоть, бодрый, довольный собой, будто не было пяти часов изнуряющей драки, и велел с улыбкой:
— Пусть наденет цаплю.
Далеким прибоем шумели голоса удаляющихся советников, гвардейцы замерли в дверях, словно каменные болваны. Казалось, они не моргают и не дышат. Дион, оглушенный, выжатый, как виноградина под прессом, не сразу понял, о чем речь, и только потом задался вопросом: зачем?
Поздно вечером — уже ночью — он все-таки спустился к Лютену. После злосчастной прогулки с Леннеей Дион заставил его надеть энтоль и исполнить несколько простых, но неприятных приказов, и это подействовало сильнее словесной выволочки. Лютен принадлежал к новому поколению магов, не знавших, что такое подчинение хозяйской воле. До сих пор Дион думал, что это хорошо. Но есть вещи, которых не поймешь, не испытав на собственном опыте.
Молодой маг вторые сутки не выходил из подземелья, сражаясь с проклятым зеркалом — словно наказывал себя. Или пытался забыться. Его длинные мосластые пальцы слегка подрагивали, рисуя магические узоры. Формул Дион не видел. Ни единой точки, ни проблеска. Но присутствие силы ощущал — еле-еле, как шелест легкого ветерка высоко в кронах.
Лютен прервал работу, провел ладонью по лицу и скорее упал, чем сел на скамейку, принесенную из жилой каморки.
— В эту льгошеву штуку был встроен соник, и его использовали не так давно, — начал он бесцветным голосом. — Но кому сонировали, сказать не могу. Схемы рассыпались в пыль, от узоров почти ничего не осталось. И все они здесь какие-то… не такие.
Дион молча кивнул. Секретарь чувствовал то же, что и он сам. Все не такое. Все не так. И что из этого следует?
— Я попробовал установить время создания артефакта, — продолжал Лютен. — Сначала ничего не мог понять, путаница сплошная. Потом разобрался. Здесь три временных слоя. Первый — недавний, не больше двадцати лет, следующий — около сорока-пятидесяти, точнее не скажу. А третий, — он схватил ртом воздух, будто собираясь с духом, — давний, очень давний. Еще имперский. А может, доимперский.
— Камни? — уточнил Дион, не испытывая и толики удивления.
