— В том, что хочу и должен законному Его Императорского Величества Всероссийского престола Наследнику Николаю Александровичу… — продолжил Никса.
Саша повторил.
— Верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, — закончил Николай.
— Верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, — повторил Александр.
— Все, вставай, — приказал Никса.
— Там, вроде, продолжение было…
— Мне достаточно.
Они встали, и брат обнял его.
— Я тебя вытащу отсюда, чего бы мне это не стоило, — сказал Никса.
— А инвеститура?
— Что?
— Ну, феод. В смысле вотчина. В смысле поместье.
— Сашка! Убью!
Этна извергалась всю ночь. Багровый факел горел на ее широком конусе, и дым стелился по склону.
Несколько дней назад российский паровой фрегат «Рюрик» бросил якорь у берегов Сицилии.
Великий князь Константин Николаевич вышел на палубу и всю ночь наблюдал за редким природным явлением.
Утром погода была чудная. Ясное небо отражалось в гладком зеркальном море. Тихо, не ветерка. Кто бы мог подумать, что январь. Двенадцать градусов тепла.
Санни была очень мила, солнце играло на рыжих волосах, и отлично сидело новое платье для прогулок. Рядом с ней дети: Никола и семилетняя Олюшка. Первый смотрит на берег с восхищением и любопытством, вторая — серьезно и сосредоточенно.
Николе скоро девять. Второго февраля. Надо будет пригласить гардемаринов, его товарищей и устроить для него маленький фейерверк.
Сын очень красив и смышлен. Правда своенравен и проказлив.
Константин Николаевич живо вспомнил, как в детстве на одном собрании у мама́ отодвинул стул у привставшего шталмейстера Ивана Матвеевича Толстого, и тот рухнул на пол. Воспитатели адмирал Литке с помощником, бывшим декабристом Лутковским, вынудили юного князя признаться отцу, так что императору пришлось извиняться перед потерпевшим за то, что плохо воспитал сына.
После этого с великим князем несколько дней никто не разговаривал, его не выпускали из комнат, и обедать приходилось в одиночестве, даже без камердинера.
Честно говоря, этот Толстой был надменным до смешного, так что в обществе его прозвали «Павлин Матвеевич», и Константин Николаевич его не жаловал.
Но за тот эпизод со стулом было стыдно до сих пор. Глядя на Николу, великий князь думал, что этот разбойник тоже способен на подобные шалости, как бы не пришлось извиняться.
Чтобы добраться до Италии, полевропы проехали на чугунке. Здесь ходили по горам, посещали монастыри, смотрели на берегу статуи и пещеры, делали визиты, осматривали корабли. Жинка держалась молодцом, даже в море.
Хочется доехать до Иерусалима, ступить на святую землю, вдохнуть воздух, которым дышал сам Господь, его апостолы и пророки.
Интересно, Саша разрешит? Старший Саша, брат, император.
Племянника Константин Николаевич про себя называл «Сашкой».
Пришло известие, что в Мессину пришел новый линейный корабль «Синоп», так что решили его навестить. Хотели идти под парусами, но из-за мертвого штиля пришлось разводить пары.
Пришли туда в половине одиннадцатого и встали на якорь подле «Синопа». После завтрака Константин Николаевич отправился на корабль, осматривал его во всех подробностях и нашел очень красивым. Построенный из необработанного дуба, он еще не был оснащен ни двигателем, ни пушками, чтобы не нарушить позорный договор о демилитаризации Черного моря. «Синоп» шел на Балтику, что получить и паровую машину, и орудия.
Там, на «Синопе», Константин Николаевич увидел шлюпку, плывущую с берега к кораблю. В шлюпке — офицер. Зеленая русская форма с аксельбантами. Барашковая шапка с гербом. Фельдъегерь из Питера. Очевидно письма из дома.
Нарочный поднялся на борт и с поклоном вручил письмо Великому князю.
Толстое от Саши. От государя.
Великий князь вернулся на «Рюрик», в свою каюту, и вскрыл конверт.
Погода испортилась, пошел мелкий дождик. Все стало серым: и море, и горы, и небо над горами. Чтобы читать, пришлось зажечь свечу.
В конверте было очень милое письмо от Саши о семейных делах и политике. Честно говоря, Константин Николаевич радовался каждому письму.
Накануне отъезда государь нередко упрекал в том, что в реформаторских замыслах своих Константин Николаевич «был слишком пылок» и «говорил лишнее перед людьми, перед которыми не следовало бы говорить».
Как-то Саша слишком легко отпустил его в путешествие. Уж не переменился ли к младшему брату?
Основной объем конверту придавал пространный документ под названием:
«Конституция Российской Империи, 1859».
«Что ты об этом думаешь? — спрашивал Саша. — Я пока не хочу называть имя автора, чтобы это никак не повлияло на твой ответ».
Константин Николаевич прочитал, потом еще раз с карандашиком. Да! Кто тут пылок!
Сунул прочитать своему секретарю Александру Головнину.
— Что ты об этом думаешь? — спросил великий князь.
