Царь Иван по дороге в Николин град вспомнил рассказы матери и своего дядюшки Михаила Глинского о магистре Плеттенберге, происходившем из Вестфалии; именно он водворил в Ливонии внутренний мир, уменьшив вражду между рыцарством с одной стороны, духовенством и Ригою – с другой, и вновь оживил воинственный дух ордена. Заключив союз с великим литовским князем Александром, ненавистником иудеев, изгнавшим их из Литвы, Плеттенберг открыл враждебные действия против Ивана Великого. Двумя рыцарскими победами – под Изборском в 1501 году и под Псковом в 1502 году над более многочисленным московским войском Плеттенберг на целых 50 лет обеспечил внешний мир для Ливонии. Знал Иван и о том, что, когда в Ливонии стала распространяться антипапская реформация, Плеттенберг не противился реформаторскому религиозному движению, принял под непосредственную свою власть отпавших от архиепископа жителей города Риги и уничтожил Кирхгольмский договор, которым власть над Ригою разделялась между архиепископом и магистром ордена. В 1522 году Плеттенберг был объявлен протектором Ливонии, причем более чем сорокалетнее правление Плеттенберга в ливонской земле было временем наибольшего процветания ордена.
После же смерти Плеттенберга в 1535 году, по убежденному мнению царя Грозы Ивана с рыцарским орденом произошло то, что должно произойти в царстве без грозы, в удушье застоя – с уходом поколения настоящих «воинников» и приходом нового поколения ленивых и трусливых корыстолюбцев, проедающем богатство и достоинство отцов и дедов. Пятидесятилетний мир, обогатив неслыханно ливонскую землю, умножив приятности жизни местных бюргеров, их тягу к роскоши, неге, порокам, совершенно отучил бывших рыцарей от суровой походной практики «воинников». Богатые ливонцы жили в великолепных замках единственно для наслаждения – чувственных, чрева, прочих низменных страстей. Тунеядство, пиры, алкогольные излишества и буйные оргии на грани помешательства только способствовали нарушению прежних рыцарских уставов и нравственных устоев. Введение лютеранского исповедания, принятого городами, светским дворянством и большинством рыцарей, еще более замешало и разложило Ливонию. Народ буйствовал и мятежничал, опустошал латинские церкви и монастыри, а их безумные властители, вместо того, чтобы образумить народ восставали друг на друга – неизвестно за что: то ли за попранную веру, то ли ради собственной корысти и унижения соплеменников…
Царь московский хорошо знал, что для сохранения внутренней тишины и мирского покоя в Ливонии местные магистры и маркграфы нанимали даже иноземных германских воинов, поскольку ослабший, погрязший разврате орден не думал о другом способе противиться внешним врагам, к которым традиционно относили усилившееся на восточных границах Русское государство. Помнил Иван, что Ливония – выход к Балтийскому морю и на Запад – принадлежала когда-то его великим русским праотцам, и было завоевана рыцарями воинственного Ордена, последним носителем духа которого был магистр-воинник Вальтер Плеттенберг, уважаемый его дедом Иваном Великим и отцом Василием.
«Только разве может нынешний царь русский уважать выродившийся орден, не имевший собственной рати и из трусости и нерадивости, нанимавший германских наемников, с казной, изводимой только для удовольствий и пышности, с трусливыми корыстными сановниками, считающими достояние орденское своим, а свое – не орденским?.. – спрашивал себя Иван и отвечал. – Многажды – нет… Избыток земли, слабость правления и праздность граждан, ленивых сытых и трусливых феодалов, давно не воинников Плеттенберга притягивают жадные взоры завоевателей… О лакомом куске «земного ливонского рая» не возбраняется мечтать не только королям Польши, Литвы Швеции, Дании, Пруссии, но и русскому царю…»
Но к тому же царь видел с досадой и недоброжелательство дряхлого Ливонского ордена, который нарочно заграждал торговые каналы и чинил препятствия на пути в Москву всем мастерам-иноземцам, искусных в ремеслах, художествах, ратном деле… А ведь царь хорошо знал о временах присутствия русских на Балтийском море, когда большая часть Эстляндии и Курляндии входила в состав древнерусского государства; и Колывань (Ревель) и Юрьев (Дерпт) – в честь киевского князя Юрия – были построены русскими, не так давно, в 11 веке. Еще с 13 века дерптский епископ платил дань русским князьям… Но вторгшиеся в том же веке в Эстляндию датчане разрушили русский город Колывань и на его месте построили датский город Ревель (на эстонском языке Таллинн означает «Датский город»). Тогда же с юга на Курляндию вторглись воинственные рыцари Тевтонского ордена…
