Перед тем, как отъехать восвояси и рассказать царю про обман ливонских вельмож и неуважительном к нему отношении, посол все же грозно предупредил их: «Царю моему нет никакого дела до Императора! Дайте мне только договорную бумагу – отдадите и серебро. Ивану понравился рассказ Терпигорева, как он нарочито торжественно велел своему дьяку завернуть договорную грамоту, скрепленную печатями, в особую шелковую ткань на глазах ухмыляющихся немцев и наказал: «Береги, как зеницу ока, это важная вещь архи-государственной значимости…» Иван поблагодарил Терпигорева за подробный рассказ о сложной дипломатической миссии и выявленном обмане немцев вместе с неуважительным отношением к русскому царю. Так и сказал ему, хитро подмигнув на прощанье: «Ты за этот договор своего живота не щадил, за то хвалю. После добытого тобой договора в шелке буду называться в грамотах – Государем Ливонской земли. Пусть зубами скрежещут… Молодец, что узнал, как ливонские вельможи и послы невысоко царя ставят – сильного оружием, да несильного умом… Мы еще поглядим, кто силен, а кто несилен умишком… Только недаром на Руси исстари говорили: хорошо смеется тот, кто смеется последним… Как снова приедут послы ливонские, приглашаю тебя на знатный пир в их честь – вместе посмеемся… Не прославим, а ославим немцев-шуткарей…»
Иван вспомнив, что-то смешное в недавних московско-ливонских отношениях, улыбнулся на подъезде к Можайску… Несколько месяцев тому назад, в феврале 1557 года послы магистра и дерптского епископа снова явились в Москву с просьбой сложить дань с Ливонии, на худой конец, отсрочить на неопределенный срок… Царь не принял послов и велел Адашеву им напомнить, что прошло уже три года, в течение которых ливонские послы обязались выплатить недоимки за все 50 с лишним лет – после договора Ивана Великого и Плеттенберга. Когда послы упомянули о праве магистра и епископа оспорить договор, то Адашев с ведома царя ответил им: «Поскольку архиепископ Рижский и епископ Дерптский нарушили договор, то царь Иван сам взыщет недоимки с великого магистра на Ливонской земле, не прося на то императорского позволения».
Зная о решении ливонского магистра не пускать в Москву мастеров-оружейников и купцов с оружием, Иван решил потешиться над хитромудрыми ливонскими послами и пригласил их на царский «пир на весь мир», перед скорой войной, перед самым рывком Руси к морю. Но только на щедром царском пиру, где столы ломились от разных яств и разносолов, где драгоценные вина и меда лились реками, ливонским послам не дали даже корки хлеба. Царь приказал обносить послов, раз те договор подписанный нарушили и схитрили. Окруженные пьющим и едящим веселым народом, ливонские послы зверели на глазах, поскольку их нарочно обносили яствами и чашами с вином. Позор был великий, когда голодных и злых послов под дружный хохот стола прогнали прочь с пира с царским ответом магистру и дерптскому епископу: «Вы свободно и клятвенно обязались платить нам дань – дело решено. Если без чести и совести не хотите исполнять обета, а желаете заниматься проволочками, то мы найдем способ взять законное свое…»
Уже въезжая в пределы Священного Николина града – Можайска – созданного буквально в последнее время совместной волей и трудами митрополита и царя, наслаждаясь видом многих недавно отстроенных величественных монастырей и церквей, Иван продолжал думать о литовско-ливонском узле, способном помешать воплощению государевой мечты – ливонскому походу и прорыву к Балтийскому морю.
Иван нутром и кожей чувствовал, что настаивающие на войне – за Тавриду – с крымским ханом и турецким султаном ближние советчики Адашев, Сильвестр, Курбский, противятся походу на Запад, войне с Ливонией, и при этом выкладывают последний решительный аргумент – за Ливонию вступится король польский и литовский Сигизмунд Август. С этим, конечно же, надо было считаться царю по одной причине – король тоже давно и жадно глядел в сторону орденских земель. Потому и вынужден был царь вдаваться во все политические и семейные династические интриги на ливонской и литовской земле.
Когда коадъютором архиепископа рижского сделался престарелый Вильгельм, маркграф бранденбургский, близкий родственник короля Сигизмунда II Августа по линии его матери, и этим усилилось влияние Польши и Литвы, на ливонском ландтаге в Вольмаре постановлено было не избирать на будущее время иностранцев без согласия представителей всех сословий. Маркграф Вильгельм, сделавшись архиепископом, был противником участия Риги в шмалькальденском союзе; между ним и городом начались продолжительные междоусобия. В такой критический момент польский ставленник Вильгельм нарушает призывает к себе в коадъюторы Христофора Мекленбургского – опять иностранца. Магистр ордена фон Гален, не одобрил усиливавшегося влияния Польши и в свои коадъюторы назначил противника Польши Вильгельма Фюрстенберга. Преемник магистра фон Галена, Фирстенберг свергнул и даже заключил в темницу маркграфа Вильгельма. Однако последний был освобожден угрозами войны со стороны короля Сигизмунда Августа.
