Посему, воспользовавшись междоусобиями в правящей верхушке Ливонии, царь Иван предъявил новое требование, чтобы орден не заключал договоров с Польшей и Литвой, испрашивая на все сношения разрешения Москвы, чтобы орден сохранял нейтралитет в случае польско-русской войны, и чтобы русским разрешена была свободная торговля с немцами и восстановлены были православные храмы. Ливонский орден, согласившись на эти царские требования, с тех пор был совершенно изолирован от соседей – ни Польша, ни Швеция, ни Дания не могли прийти к нему на помощь без прямых территориальных гарантий.
Однако вскоре царю от его агентов стало известно, что, заняв место магистра и будучи поначалу ярым противником короля Августа, Фюрстенберг не признал, однако, возможным продолжать борьбу с Польшей и тайно замыслил – под влиянием иудейской польско-литовской партии – о заключении с Польшей и Литвой оборонительного и даже наступательного союза против Москвы…
Наметившееся сближение между Ливонией и Литвой сильно обеспокоило царя, подготовка тайного договора о союзе Фюрстенберга и Августа так или иначе была направлена против царя, и его подписание нарушало все условия русско-ливонского соглашения 1554 года и позднейших перемирных грамот, по которым Дерпт обязан был выплачивать Москве оговоренную сумму дани. Чтобы найти хоть какое-то противоядие от невыгодного Москве литовско-ливонскому союза перед скорым своим походом на Ливонию, царь решил воспользоваться тем, что сыновья крымского хана Девлет-Гирея, отдохнув от морового бедствия в Тавриде, сделали набег на литовские земли Волыни и Подолии, и учинил там значительный разор. Тем самым Девлет-Гирей разрывал союз с королем и уже предлагал царю «дружить против короля».
Иван перед самой поездкой в Можайск выговорил своим советчикам Адашеву, Курбскому, Сильвестру, членам ближней думы, то, что он через какое-то время скажет всему совету большой Боярской Думы: «С Крымским ханом мы оставили дело о дружбе; он был в дружбе с королем, а теперь и королю сделал досаду большую… Так теперь, пока они не помирились, задрать короля о дружбе, чтобы отвести его от крымского хана… А чем не идея – предложить царю королю Польскому и Литовскому Сигизмунду Августу союз против хана Девлет-Гирея?..»
По сморщившимся недовольным лицам Адашева, Сильвестра и Курбского Иван понял, что им его идея не по нутру, тем более, когда царь свой поход готовит на Ливонию, а не на Тавриду. Советчики не возразили сразу, решив перенести споры после Можайского молебна… Хотя нетрудно было догадаться, что скажут ближние советчики, как впрочем и «литовские союзники», мол, не выгоден такой союз против хана королю, вступится за крымского хана турецкий султан, а царь может в своем союзном слове не устоять и, когда Литва будет воевать с турками, царь оттяпает к нее Киев и прочие города, на которые давно глаз положил…
Конечно, литовско-ливонский союз был главным поводом для царя начать войну против Ливонии – к тому же не единственным… Только очень хотелось Ивану всеми возможными способами – даже таким экзотическим союзным договором царя и короля против хана – отвлечь Литву от ее военной помощи Ливонии… Мучился денно и нощно царь над этой проблемой – чтобы против Московского государства в ливонском походе не ополчились на стороне трусливого и жалкого ордена сразу несколько европейских стран, в первую очередь Литва с Польшей, как только русские войска перейдут ливонские границы и устремятся к морю… Больше всего Иван боялся, что магистр ордена меченосцев, не находя внутри слабой Ливонии сил для борьбы с царем грозы и его московским войском, найдет покровительства польско-литовского короля Сигизмунда-Августа.
С тревожными мыслями приехалл Иван на торжественный Можайский молебен: «Подпишет нынешний магистр или его преемник мирный договор, по которому Ливония отходит к Польше, а сам магистр получит в качестве наследственного владения какую-нибудь малую часть Ливонии, Курляндию и Семигаллию, с титулом герцога и на правах польского вассала, – и быть затяжной войне Руси на Западе… Как этому помешать?.. Может, совсем не идти на Ливонию?… И все же пусть будет знак добрый, вдохновляющий от Николы Чудотворца, от Николы Можайского Меченосца – как никак против рыцарей-меченосцев идет войной царь русский…»
Помнил Иван рассказы своей матушки, что деревянная икона Николы Можайского в большей чести не только у русских, но и литвинов и что литовские князья и вельможи не раз угоняли к себе в свои западные земли Николу – да Никола всегда в Можай возвращался. Наставляла великая княгиня Елена своего маленького царевича – нужен был Никола Можайский Меченосец великому полководцу Витовту и канцлеру литовскому Радзивиллу в битве с немецкими рыцарями под Грюнвальдом. Вот и похитили военачальники святыню у русских из древнего Можая; победу одержали над тевтонами – и с почетом отпустил Николу в свой древний град, что он охранял «искони» небесным мечом, раз крепко и грозно град и меч в своих руках держал.
