Иван открыто любовался красавицей-царицей и желал всем сердцем, всей душой, чтобы от нее отлетела ее тайная демоническая хворь – словно ее кто-то случайно сглазил сразу после Можайского молебна и своим сглазом подтачивает ее жизненные силы. Почему-то Иван, занятый мыслями о Ливонии, временном русско-ливонском перемирии, противостоянии колдовской, неприступно-вероломной Нарвы и Ивана-города, названного в честь его деда, что на расстоянии пушечного города, подумал о своем дьявольском плане с царевичем касимовским Шахом-Али в покорении Ливонии и о дьявольской демонической силе…
И тревожно, беспокойно-муторно рассуждал про себя царь, поджидая Анастасию, укладывавшую на ночь детей с нянькой Марией-Магдалиной: «Демоническая дьявольская сила помыслов души и планов-замыслов головы с сердцем может быть проявлена как мгновенно возникающая в пространстве и так же мгновенно уходящая в песок страшная роковая сила, не имеющая ни цвета, ни запаха, ни даже имени и прозвища, дабы войти с ней в общение. Мы с царевичем Шах-Али сразу после Можайского молебна у Николы Меченосца и Чудотворца придумали дьявольский план покорения зажравшейся развращенной разложившейся Ливонии, а Нарва нам ответила не менее дьявольским коварством и вероломством. Все поровну – все справедливо… И при этом царицу мою – как сглазили, ибо супруг привлек для осуществления темные демонические силы… Татарскую лавину дикой орды охотников натравил на земли и народы богатые и греховные… Надо же как мысль скачет от царевича казанского Едигера, которого я крестил в ледяной проруби Москвы-реки, и когда сам себе легкие во время крещения спалил, к царевичу касимовскому Шаху-Али, которому я наказал крестить Ливонию огнем и мечом, крушить и палить все живое и женщин их насиловать и не щадить… А дьявольская демоническая сила бумеранг свой в царское семейство направило – женушку-царицу не щадит, не милует…»
Царь нарочно поставил во главе разноплеменного русско-татарского и прочих народностей войска военачальника Шиха-Али. Никаких полководческих да и государственных талантов не было у казанского и касимовского хана-царевича. Ко времени ливонского похода ему было уже за пятьдесят (он родился в 1506 году), Шах-Али знал, что это его последний военный поход, потому он ничем не рисковал, обязавшись пред царем быть вождем страшной русско-татарской лавины, обрушившейся на беззащитную Ливонию из неведомых многострадальных восточных земель.
Ведь царь Иван хотел смертельно напугать пресыщенный, богатый, погрязший в разврате и роскоши орден именно «лавиной с востока» с казанским бывшим ханом во главе, к тому же прямым потомком Чингисхана и Батыя. Толстозадый неудачник Шах-Али, не выигравший в жизни ни одной военной стычки, не говоря уже о серьезном сражении, проваливший все поручаемые ему государственные дела, только горько усмехнулся на предложение царя – «устроить Батыеву лавину на Ливанию». Для царя была важнее формальная сторона «нашествия восточной лавины», нежели ее содержательная часть. Были опытнейшие русские воеводы под началом у хана-царевича, сына знаменитого Шейх-Авлияра, племянник последнего золотоордынского хана – самого великого Ахмеда. Главное было напугать трусливых Ливонцев: то, чего их счастливая судьба лишила во время Батыева нашествия, несчастливая судьба предоставит в лице «нового Батыя» – Шаха-Али. Откуда ливонским пузатым бюргерам было знать, что получивший из рук великого князя Василию Иоанновичу удел Касимовский «страшный хан» Шах-Али трижды бездарно царствовал на казанском троне (в 1519-21, 1546 и 1551-52 годах) и всегда изгонялся оттуда взашей.
Странная судьба была у толстозадого женоподобного «Ливонского Батыя», верного Москве крещеного хана-царевича Шаха-Али, постоянно выставлявшегося московскими государями кандидатом на казанский престол, но никогда не пользовавшегося любовью и уважением своих подданных-соплеменников. В начале 1533 года Шах-Али был даже уличен в преступных сношениях с казанцами и сослан на Белоозеро, где пробыл до конца 1535 года, но вскоре матерью Ивана, правительницей Еленой Глинской он снова был назначен владетелем Касимова. Его звездный час настал при царе Иване в 1551 году, когда он в последний раз оказался на троне казанского царя. Напуганный новыми народными волнениями Шах-Али добровольно покинул Казань, убедившись в невозможности примирить желания мусульман с желаниями московского правительства. И вот Шаха-Али царь Иван на первом решающем этапе войны за Ливонию, за выход Руси к морским портам назначает верховным начальником русских войск…
