В Москве депутаты Нарвы перед принятием присяги попросили через Алексея Адашева царя: не менять местных законов, сохранить статус ливонского города, только тогда они готовы удовлетворить иным требованиям милостивого русского царя. Царь же устами Адашева потребовал немедленной сдачи города и прибытия в Москву для подписания условий сдачи орденского властителя, фохта Шнелленберга, распорядившегося открыть огонь по русским во время перемирия.
Депутаты присягнули царю и за себя и за всех жителей Нарвы, после чего получили жалованную царскую грамоту. Велев уведомить о том нарвское правительство, царь Иван, договорившись об условиях сдачи с депутатами Нарвы, написал также и своим воеводам, чтобы они берегли славшийся ему город от ливонского магистра Фирстенберга, могущего посягнуть на него… Оставалось только ждать…
Откуда было знать государю, что ливонские вельможи Нарвы столь легкомысленны, сколь и вероломны. Выслушав вернувшихся депутатов из Москвы, вернув заложников из Ивана-города, вельможи не торопились сдать Нарву русским воеводам – прознав, что магистр послал им тысячу воинов во главе с бравым командором Ревельским. Ободрившиеся и забывшие страх обстрела Нарвы отцы города велели сказать воеводам Ивана-города, что присягнувшие депутаты присягали только от своего лица, но не имели законного права присягать за весь город и передавать знаменитый ливонский город под власть царя московского – это противоречит местным законам…
Весть о вероломстве ливонцев быстро докатилась до Москвы… Горевал ли об этом царь?.. Вряд ли, не испугало, не обеспокоило его легкомысленное коварство с вероломством тамошних вельмож и граждан. Больше печалило грустное бледное лицо беременной царицы, стоически выдерживающей нездоровье, усиливавшееся недомогание. Иван старался почаще быть вместе с Анастасией, играть с шустрым беспокойным старшим сыном Иваном и пеленочником Федором.
– Прилег бы ты, милый… Небось, целый день на ногах… – говорила нежно Анастасия, радуясь играм супруга с детьми и беспокоясь о нем. – …Ведь с первыми петухами встаешь и идешь работать с окольничим Алексеем Адашевым, дьяками Висковатым, Фуниковым… Приляг… Я с тебя сапожки сниму… И смотри, как детки играют… Скоро я их спать уложу, и наговоримся с тобой, милый…
– Тебе нездоровится, ладо мое?..
Анастасия небрежно махнула рукой:
– Ладно, обойдется, милый – хворь перемелется и все к лучшему переменится… Надеюсь, родной мой, что так и будет… Авось, так и будет – не иначе… Без надежды нам с тобой нельзя – детки у нас с тобой малые и слабые… Как никак нового дитяти с тобой ждем снова…
Иван с тихой нежностью посмотрел на красавицу жену… Несмотря на нездоровую бледность, она была очень хороша собой… Бесподобные огромные серые глаза с туманной поволокой светились нежностью, добротой и глубоко запрятанной любовью…
«Недаром про Анастасию, любимицу нищих и юродивых, говорили, что посмотрит, как златом и серебром одарит… – подумал с невероятным уважением и удивлением Иван. – …А уж сколько этого злата и серебра она бедному люду, монастырям и церквам раздарила – столько ни одна государыня и княгиня великая в Москве, да и вообще на русской земле не раздаривала… Когда в Казань походом уходил, сам ей наказал – все отдавай беднякам и монахам, чтобы молились за русскую победу – первую цареву… И до сих пор молятся… И царица по-прежнему нищим и юродивым миластыню щедрую сыплет – остановиться не думает… А я и не оговариваю ее… Через народные и иноческие молитвы и выжил-то, когда болезнь тяжкая скрутила, когда царевича Ядигера в проруби, в ледяной купели крестил на Крещенье… Царевичу хоть бы хны, а меня продуло насквозь, легкие обуглило… Зря не полез с царевичем в ледяную купель – выздоровел разом бы… А теперь вслед за моей болезнью смертельной, из лап которой только чудом вырвался, царица захворала, моя нежная любимая красавица мается, мечется в нездоровье – да не жалуется, крепится из последних сил… Теперь не ей за меня, а мне за Настасьюшки, царицу мою ненаглядную молиться надо… Отмолю ли ее?.. Буду молиться, буду – отмолю!..»
В смешавшихся мыслях о татарском царевиче, болезнях – царевой в прошлом и царевны в нынешнем времени – Иван смотрел на Анастасию, уводившую ложиться спать Ивана, и не мог наглядеться на нее. Высокий покатый матовый лоб царицы словно освещал кроткой мудростью ее чистое прекрасное чело, русые волосы, заплетенные в толстые косы, свешивались из-под головного домашнего убора, вороные брови в разлет над дивными глазами, точеный прямой нос и пухлые губки с нежным овалом подбородка, лебединая белая шейка – от всего ее облика веяло тихой красотой и спокойствием, какой-то невероятной добротой и нежностью… Такая царица никого никогда не обидит случайным неверным словцом, никогда не оскорбит лихим завистливым взглядом… А как она плавна и изящна в движениях даже сейчас, когда в седьмой раз носит дитя под нежным обожающим сыновей и супруга сердцем?..
