Не мог даже в мечтах предположить государь, что «очищенная от латинской и лютеранской ереси Нарва будет приносить казне свыше семи тысяч рублей золотом дохода в год. Хотя и догадывался царь Иван, что соседи Ливонии, в особенности Польша, взволнуются переходом Нарвы в русские руки. На радостях взятия Нарвы царь потребовал покорности всей Ливонии; не добившись этого миром, пригрозил испробовать силу: мол, многие ваши города по образцу и примеру Нарвы сдадутся и будут заселены русскими, и в них, как в Нарве будут выстроены православные церкви. В страхе после взятия Нарвы ливонские сановники обратились к императору германскому, который отвечал, что ему невозможно повсюду, на каждой пяди европейской земли защищать слабое, не способное к самозащите христианство – неужто можно сражаться на два фронта против неверных турок и православных русских? С падения Нарвы начался самопроизвольный распад с разложением Ливонии: Эстляндия обратилась за помощью к Дании, архиепископ – к Польше, магистр – к Швеции. Швеция, Дания и Польша вскоре приняли на себя посредничество в русско-ливонских делах, но царь по инерции требовал для себя покорности от магистра, не предугадывая, чем это может обернуться, если слабого и дряхлого Фирстенберга им будет молодой, тщеславный неопытный полководец Кетлер.
Иван рассказал во всех подробностях Анастасии, о чуде с иконой Богородицы, пославшей ослепление на немцев, спалившей их город и оставшейся целой и невредимой в пепле – всему, что осталось от лавку псковского купца, куда пришли покуражиться пьяные бюргеры.
– Вот ты, родной упомянул об ослеплении немцев тогда, когда случился большой пожар в Нарве… – заметила с какой-то тихой грустью в голосе Анастасия. – …Ты об ослеплении народа нарвского раньше мне раньше ничего не говорил… Это мне что-то напоминает о чуде с иконой Богородицы в Новгороде, когда архиепископ вышел с ней на стену…
– …Было-было такое со святым Ионой… – Иван тоже неожиданно вспомнил любопытный пример, ставший камнем раздора между митрополитом Даниилом и соратником преподобного Максима Грека, князем-иноком Вассианом Патрикеевым-Косым, бросившим при нажиме Даниила объявить новгородского архиепископа Иону святым митрополиту в сердцах с тонкой иронией: «Про то знает Бог, да ты со своими чудотворцами Ионой Новгородским да Макарием Калязинским…».
Почему-то Иван не захотел рассказывать Анастасии о скептичном и ироничным отношении Вассиана Патрикеева и его друга Максима Грека по поводу признания Ионы Новгородского и Макария Калязинского святыми, чего добился уже в его царствие владыка Макарий на первом церковном соборе сразу же после венчания его шапкой Мономаха. Анастасия не заметила тревожных раздумий на лице и в голосе супруга и откликнулась живо и непосредственно:
– …Да, да, именно архиепископ Иона Новгородский вышел на стену своей крепости, когда Новгород осадило суздальское войско Андрея Боголюбского. Святой Иона обратил в сторону суздальцев лик иконы Богродицы – и там произошло первое смятение. Часть войска страшно испугалось лика Царицы Небесной, почувствовав грозное предупреждение, а другая часть войска, решило, как пьяные немцы в Нарве, покуражиться над Царицей Небесной… Немцы икону бросили в огонь, чтобы городу оказаться сожженным… А суздальцы стали пускать кучи стрел в икону Богородицы… Несколько стрел попали в лик Царицы Небесной, и она заплакала кровавыми слезами… Потом из ран на ее лике по повелению Ионы набрали священное миро… Но главное, кроме слез и миро, оказалось другое…
– Другое?.. – спросил задумавшийся о своем, связанным с рассказом Анастасии, и упустившим ее мысль. – …Куда ты клонишь?..
– Когда мне и матушке моей о святом Ионе и о стреле, попавшей в икону Богородицы, что держал в своих руках архиепископ, рассказывали пришлые новгородцы, то они упомянули как раз о страшном ослеплении, которое наслала на Суздальцев Царица Небесное. Те суздальцев, что почувствовали грозное предупреждение Богородицы и отказались стрелять в икону, она наказало слепотой – за то, что не остановили своих соратников, наводящих луки со стрелами… А стрелявших и особенно самых метких, попавшими стрелами в икону, она поразила особым видом слепоты – безумием и сумасшествием… Разве можно с ясными и зоркими глазами стрелять в Царицу Небесную – это уже безумие… А суздальцы хохотали, увидев, как летели стрелы в епископа новгородского и попадали в икону… И тогда безумные и слепые стали драться между собой, вместо того, чтобы идти приступом на град Святой Софии, у которого оказалась такая Небесная Защитница… Конечно, икона Богородицы была признана чудотворной… Ослепление немцев, бросивших икону в огонь, тоже того же корня…
– В Нарве не было ослепленных… – возразил было Иван, хотя тут же поправился. – …Хотя отдать город ничтожному войску гарнизона Ивангорода могли только слепые, способные не увидеть на иконе лик Богородицы… Или безумные, отворившие ворота и сдавшие город – то, перед чем была немощна вооруженная сила, оказалось по силам чуду, знамению, Провидению…
