Иван не находил себе места… Вроде бы его воеводы Шуйский, Курбский и Серебряный добились многого: вместе с Нарвой и Дерптом взяли еще двадцать замков и крепостей – среди них были Везенберг, Пиркель, Лаис, Оберпален, Ринген, Ацель. Воеводы вроде бы добросовестно исполняли приказы царевы: везде мирно и с честью выпускали орденских властителей, приводили к присяге коренное подневольное население, что некогда поработили немецкие рыцари. Только все чаще и чаще, видя нерешительность московских воевод, малочисленность их войск для наступления на крепости, орденские властители проявляли все большее упорство и непокорство. Упорное сопротивление и потери при взятии новых городов вынуждало воевод предавать огню и мечу непокорные области – в Феллинской, Ревельской, Венденской, Шваненбургской.
Царь задумал сменить военачальников в Ливонской войне: главными воеводами должны были стать князья Дмитрий Курлятев и Михаил Репнин, члены ближней Думы. Фактически Курлятев был ключевой фигурой в правительстве Боярской Думы. Царь справедливо полагал, что, удалив его из Москвы и нацелив на скорый разгром Ливонии, он хотя бы сломает сопротивление царским указам внутри Думы – воевать большими силами и безукоснительно следовать воле самодержца. Откуда было знать Ивану, что и Курлятев, и Репнин давно в сговоре с Адашевым, Сильвестром и являются противниками «поворота на Германы» и тем более в фамильные царевы «вотчины Пруса»?..
Ивану верил истово, что откликнулся на зов времени – вывести царство Третьего Рима к морским рубежам, к некогда утерянным фамильным вотчинным прибрежным землям Пруса, а не заурядную жажду поживы богатых и ленивых ливонских бюргеров, погрязших в пороках и роскоши. Но Ивану невероятно трудно было усвоить, что его усилия вязнут в тенетах полумер и частичных «разумных и осторожных» государственных мужей, советчиков ближней Думы, и не менее «разумных и осторожных» воевод, не желающих шибко рисковать своей шеей в авантюрах своего государя… Ведь намекнули воеводам, что у царя-государя скоро ожидается прибавление в царском семействе – сделайте подарок перед тем, как вас сменят свежие главные московские воеводы – а старые воеводы «ни тпру, ни ну».
Царица Анастасия сидела одна в своей палате, прислушиваясь к звукам дворца, изредка вставая и отворяя пошире дверь, когда ее притворяли проходившие мимо служанки, и прислушиваясь – чтобы по гулу знакомых приближающихся шагам скорее определить приход царя. Анастасия то садилась на скамью, то бралась за молитвенник, то становилась пред иконами. Не так давно к несчастью своей тайной болезни она почувствовала, что молитва старинной иконе Богоматери не утишает ее тревог и волнений. Словно покровительство иконы Царицы Небесной не идет дальше тихой жалости к царице московской. Почувствовав, что не может достучаться до сердца Царицы Небесной после ее знамения в день взятия Нарвы, Анастасия неожиданно вняла советом царя почаще молиться о здоровье – собственном и потомства – иконе святого благоверного князя Ярославского и Смоленского Федора с сыновьями Давидом и Константином. Так в спаленке царицы появилась новая чудотворная икона – святого отца-князя с княжатами святыми, в едином гробе похороненных в Ярославле…
Как-никак у них с царем тоже уже росли маленькие сыновья Иван и Федор, а материнская интуиция и опыт многократной роженицы подсказывала Анастасии, что в животе у нее шевелится мальчик. По срокам его осеннего рождения выходило, что быть ему Василием – по святцам, да и в честь отца царя, Василия Ивановича, и прадеда, Василия Васильевича Темного…
Вдруг дверь в ее комнату тихонько отворилась, и на порожке предстал сам царь, смущенный и робкий. Анастасия всплеснула руками:
– Ты что, на цыпочках шел?..
– Будить тебя не хотел, ладо мое… Вдруг ты спишь… И я невольно твой сон потревожил бы… Не дело это – сон все раны и болезни лечит…
– Ну, что ты, я тебя поджидала… И молилась…
– Ярославским чудотворцам?..
Анастасия кивнула головой. Он заметила, что супруг положительно относится к ее молениям о здравии сыновей и собственном чудотворной иконе святого благоверного князя Федора с сыновьями. Собственно, его трудами и хлопотами эта чудотворная ярославская икона оказалась у них с Анастасией. Иван внимательно поглядел в глаза Анастасии, и без тени иронии супруг заметил:
– Это прямой праотец князя-воеводы Андрея Курбского… Не удивительно то, что воевода знаменитый, отлично проявивший себя и в Казани, да и сейчас в Ливонии, произошел из рода святого князя Можайского, Ярославского и Смоленского, а удивительно, что сам святой некогда в жестокой схватке со своим племянником Глебом за княжение смоленское на Пасху море русской крови пролил, а все равно любим и уважаем в народе и поминается в святцах… Такова судьба человеческая, что дурное и наносное в ней забываются, а помнят только одно славное и доброе…
Анастасия не знала до этого об этой чудотворной ярославской иконе и спросила неловко мужа:
– Выходит, тебе, государь, об иконе своего святого праотца князь Андрей Курбский рассказал?..
