Царь Иван, утвердив договор, заключенный его воеводами, велел епископу Герману и знатнейшим дерптским сановникам прибыть в Москву. Царь с удивлением узнал, что прибывший в Москву бывший державный епископ был проклят в Ливонии за свою мнимую измену. Виды царя на епископа Германа как на проводника политики царя в Ливонии обернулись ничем: слуг и друзей епископа пытали и казнили в Ливонии, самому Герману путь на родину был заказан, ибо орденские власти уверяли народ, что одна лишь измена епископа стала причиной русских успехов. И пришлось несчастному епископу Герману Вейланду коротать в горести, забвении и презрении коротать свои дни на русской земле…
Царь Иван никому не признавался, что не дюже он разбирается в европейской политике, да и во взаимоотношениях властителей иноземных с неудачливыми полководцами и командорами, проигрывающих русским воеводам битвы или сдававшим свои крепости. С проигравшими битвы и славшими города татарскими мурзами и ханами было значительно понятней и проще: их обращали в православную веру, и те верой и правдой служили московским государям. Об обращении в православную веру того же дерптского епископа Германа Вейланда даже не могло быть и речи – он скорее наложил бы на себя руки, чем дал обратить себя в веру, противную истинному латинянину…
Очень огорчился царь и тому, что по сути честного военачальника-епископа его соотечественники и единоверцы считают отъявленным изменником и трусом… А так мечтал царь с помощью перешедшего на его сторону епископа найти ключик ко многим сопротивляющимся ливонским крепостям – и вдруг все обернулось прахом и обманутыми надеждами… Ко всем тревогам и неудавшимся хлопотам прибавились постоянные стычки по вопросам ведения ливонской компании с членами ближней Думы – Сильвестром, Алексеем Адашевым, Дмитрием Курлятевым, Михаилом Репниным…
Напрасно Иван доказывал своим близким советникам, что связанные союзными договорами с Москвой Литва, Швеция и Дания не посмеют нарушить принятые ими обязательства. Если их чрезмерно не раздражать и проводить в Ливонии осторожную политику, как при взятии Нарвы и Дерпта – с гарантиями безопасности коренного населения и жесткими действиями в отношении воинов ордена и наемников-немцев… Больше всего царя раздражало, что Сильвестр, Адашев, Курлятев постоянно досаждают ему порицаниями и укорами в связи поворотом «на Германы» и увязанием все глубже и глубже в Ливонской войне. Советчики из ближней Думы навязчиво напирали на то, что направление прорыва выбрано неверным, и надо, как можно быстрее, закругляться с форсированием военных действий на западном направлении…
Иван с ужасом замечал, что не он, верховный главнокомандующий, управляет из Москвы действиями сильного 40-тысячного русского войска, отданного под начало главному воеводе Шуйскому, а советники. Это царь понял тогда, когда, отправив во Псков во главе войска Шуйского, вынужден был посылать семерых своих гонцов, прежде чем тот предпринял направление на Дерпт… А потом случилось то, что больше всего боялся царь Иван, Шуйский вернулся из Дерпта в Псков и стал посылать «в немцы» только небольшие отряды, явно по согласованию с Боярской Думой, как большой, так и ближней. Практически указания и распоряжения царя не выполнялись, блокировались еще в Москве Думой и на местах Шуйским и подчиненными ему воеводами…
Время шло… С одной стороны царь понимал, что в Ливонии помимо Дерпта и Нарвы было множество крепких каменных замков, имевших превосходные оборонительные укрепления и мощную артиллерию, причем, даже в избытке. Потому он понимал огромную осторожность и вынужденную медлительность своих воевод. Но молодой тщеславный царь кожей ощущал: что-то не то творится в его царстве-государстве, саботаж и сговор Боярской Думы и воевод был налицо в связи с тремя обстоятельствами, вызывавшими особое раздражение и неприязнь к своим ближним советчиками царя.
Во-первых, царю приходилось многажды повторять свои распоряжения отмобилизованным в Ливонию воеводам, прежде чем им суждено быть выполненными, значит, кто-то из ближнего окружения им противодействовал. Во-вторых, его опытные воеводы, как нарочно сговорились, использовали для наступления только небольшие силы, которым трудно было добиться решающего перелома в войне через быстрый и необратимый захват ливонских крепостей. Наконец, в третьих, частые препирательства с советчиками ближней думы и другими думскими боярами, показали царю очевидное: Дума не признавала авторитета царя в военных делах и стратегическом и тактическом планировании военных походов. Царь проявлял сильное нетерпение, торопил воевод с завоеванием владений Ордена, собирался резко увеличить количество полков на прорыв к Ревелю, Риге, в вотчины Пруса. Но боярская Дума резко и открыто возражала против посылки в Прибалтику главных стратегических войсковых сил с мощной артиллерией…
