– Ну, что ты, что ты… – отводил Иван глаза и успокаивал. – Все будет хорошо с тобой, только не поддавайся боли, болезни… – И думал, как все грешные, думающие, что болезнь – что кара за прегрешения перед Господом: «Больному перед Господом все горько… Дай боли волю, полежав, помучишься, да умрешь… А ей, Настасьюшке, нельзя боли волю давать и убедить себя, что ее болезнь за ее грехи или за царевы…»
Царь, чтобы как-то успокоить, отвлечь хворую царицу, старался изо всех сил, даже держал ее в курсе всех текущих государственных дел. Потому и была Анастасия достаточно хорошо осведомлена и о переговорах с датчанами, взявшими на себя труд посредничать между царем Иваном и магистром Кетлером, и о хитросплетениях литовско-московских взаимоотношений накануне прекращения действия мирного договора, и о тонкостях политики с ханом и султаном на южном стратегическом направлении… А Анастасии все едино – лишь бы супруг был с ней почаще рядом, отгонял дурные тягостные мысли о мрачном будущем, с детишками возился на ее счастливых глазах, видящих пока все царское семейство в целости и сохранности, и весёлой улыбчивой здравости…
Иногда Ивану самому хотелось выть волком, обливать слезами горючими исстрадавшееся сердце, глядя на самозабвенную в молениях и любви к его сыновьям Анастасию, что задевала его душу невыразимой прелестью грусти и печали. Ему даже казалось, что он ее больше любит, чем прежде, когда двенадцать лет тому назад впервые увидел Анастасию на царских смотринах…
Ивану было по душе, что ей очень нравились его подробные рассказы о его государственных делах, и еще больше, что она ни капельки не догадывалась, что он это рассказывает только ради того, чтобы поднять ее дух, отогнать от нее дурные предчувствия, развеять тоску с печалью кромешные. Как будто так испокон века на троне положено в царском семействе, между царем и царицей… И думал по поводу своей маяты и душевной расхристанности с больной царицей царь: «В народе говорят: больная жена мужу не мила… Какая чушь – мне и больная мила, наглядеться не могу, хоть мучаюсь… Совсем измучился, любя и ревнуя неведомо к кому – наверное к Господу… Потому что думаю иногда – а вдруг он раньше времени заберет у меня Анастасию?.. Вот и мучайся: где мило, там глядь-поглядь, а где больно, там хвать-похвать… Так-то царь-батюшка при больной царице-матушке…»
И еще царь по новому открывал для себя царицу: как она внимательно слушала о серьезных делах государевых, не то что бояре толстопузые и толстозадые с кривой ухмылочкой, не то что близкие советчики Адашев с Курбским, готовые по ходу еще не до конца высказанной идеи царевой, мысли государевой оборвать тысячу раз и увести мысль с идеей в свою сторону, в свои лихие закоулки, не то что постный Сильвестр, всегда готовый пригрозить гневом Господа и карой провидения за высказанную вслух крамолу по его понятиям… А его нежная и кроткая Анастасия прямо расцветала во время его рассказов о делах государевых, бледное ее лицо вдруг становилось восторженным и прекрасным, а в глазах – зеркале ее прекрасной души тусклость и блеклость сменялись сияющим лучистым блеском, и это при ее глубоко загнанной внутрь боли-то… Как будто поверх боли и печали прорывалась наружу волна радости и любви к государю с его великими государевыми делами, к отчизне, ради которого кладет свой живот государь, к светлому и доброму миру, ради света и добра которого государь, не покладая рук, отгонял силы тьмы и зла с чела его, мира вешнего…
Когда ей было невмоготу даже после молений и когда так хотелось разрыдаться от бессилия перед иссушающей тайной болезнью, он прерывал свои рассказы о важнейших государевых делах, брал за руку, обнимал за тонкую лебединую шею, притягивал к себе и шептал:
– Если хочешь плакать, не подавляй желание, не отворачивайся – вместе с тобой будем плакать, ладо мое…
И тогда Анастасия, чувствуя, что зашла слишком далеко, слишком расстроила супруга-государя, чтобы не выбить его надолго из душевного равновесия, горячо шептала ему:
– Не буду плакать, не буду… Зачем нам вместе плакать?.. Ни к чему совсем…
А однажды в начале лета неожиданно для себя Иван увидел на ее лице то давно знакомое выражение лица супруги – внутреннего лада и спокойно-счастливого, ничего не боящегося взгляда, которое бывает только у матерей, обожающих свои родившихся и еще не родившихся детей. Царь почему-то с горечью подумал: «А ведь много у нас с Анастасией преставилось младенцев… Двое дочурок и Дмитрий-царевич… Но все же, слава Господу, живы и здоровы – тьфу-тьфу – Иван, Федор, крохотный Василий… Авось, вылечится Настасьюшка, еще родит – люблю я детишек… А еще больше женушку люблю, ягодку ненаглядную… А в болезни, немощи, ее парализовавшей, надо поддержать, взбодрить, все время быть с ней рядом – чтобы она не чувствовала себя одинокой, покинутой, брошенной на произвол судьбы…»
