Аппетиты нового властолюбивого короля Дании Фридерика дальше Ревеля не распространялись, однако царь Московский знал, что на Ревель давно претендовали и шведы, у которых гораздо больше поводов для столкновений, чем у датчан. Уже более сорока лет Москва со времен правления Василия не имела никакого сношения с Датским королевством, даже торговые связи Новгорода и Копенгагена прервались. Король Фридерик через своих послов уведомил царя Ивана, как доброго любезного соседа, о своем восшествии на престол, изъявил ревностное желание быть царю другом и восстановить прервавшуюся между государствами торговлю, но просил и о главном: не тревожить Эстляндию как область издревле датскую с ее столицей Ревелем. Фридерик куртуазно объяснил, что Ревель с эстонскими землями только на время были поручены магистру Ливонского ордена, поэтому король просил царя даровать мир ордену и передать Ревель под покровительство датской короны.
Царь Иван смекнул, что «отдать» Ревель датчанам – значило для него заполучить выгодного союзника и против шведов, и против Ливонского ордена, но царь решил потянуть время, так не хотелось царю решительно и бесповоротно отдавать то, на что он давно нацелился. Он велел Алексею Адашеву сказать датским послам от своего имени следующее:
«Мы со вниманием выслушали ваши доводы, читали грамоты, писанные государями русскими к датским и датскими к русским. Видели их любовь взаимную, видели, что подданные обеих держав свободно и выгодно торговали друг с другом. Если король желает возобновить сию счастливую дружбу, то и мы искренне расположены к оной. Но удивляемся, что он находит датские владения в той земле, которая уже шестьсот лет принадлежит Руси. Великий князь Георгий Владимирович, именуемый Ярославом, завоевал Ливонию, основал город Юрьев, построил там церкви греческие, обложил всю землю данью – и с того времени она не была достоянием иных государей. Знаю, что ее жители без ведома Русского государства взяли было к себе двух королевичей датских, но предки мои казнили их за сию вину огнем и мечом, а королевичей выслали. Казнили и вторично, сведав, что ливонцы тайно признали над собой мнимую власть римского цесаря. Если Фридерик не знает сего, то мы велим явить вам древние договоры ордена с наместниками новгородскими – читайте и разумейте истину сказанного нами! Было время, когда мы, сиротствуя во младенчестве, не могли защитить прав своих: враги ликовали, теснили, губили Русь. Тогда и магистр и епископы ливонские не захотели платить нам дани: брали ее с земледельцев, городов, но для себя…
Итак да не вступится Фридерик в Эстляндию. Его земля Дания и Норвегия, а других не ведаем. Когда же хочет добра Ливонии, да советуем ее магистру и епископам лично явиться в Москве перед нами. Тогда из особенного уважения к королю, дадим им мир согласный с честью и пользой Русскому государству. Назначаем срок: шесть месяцев Ливония может быть спокойна!».
После такого исчерпывающего ответа датским послам вручили «опасную грамоту» на имя властителей ливонских, в которой было сказано, что царь жалует перемирие ордену от мая до ноября 1559 года. Через датчан-посредников предполагалось, чтобы магистр Кетлер или сам ударил ему челом в Москве, или вместо себя прислал своих доверенных знатнейших переговорщиков – для составления вечного мирного договора. Полугодовое перемирие с орденом на все теплое время года, заключенное между царем и магистром при посредничестве заинтересованных в Ревеле датчан развязывало Ивану руки для тонких и сильных стратегических ходов на южном направлении, с разыгрыванием карты военного противостояния Литвы и Тавриды и силового давления Москвы на хана Девлет-Гирея…
Анастасии было худо, и все время был подле нее… «Если б не молитвы Богородице и святым чудотворцам, ей бы совсем было невмоготу…» – горько думал Иван, вглядываясь в неестественно бледное лицо супруги. В печальном выражении его зависло ожидание какого-то страшного неотвратимого несчастия, отогнать или хотя бы подальше отдалить которое уже попросту не хватает душевных сил. И все же Анастасия, словно постоянно помня рассказ супруга об исцеляющей чудотворной силе святых икон, особенно, святого благоверного князя Федора Можайского, Ярославского и Смоленского, истово предавалась молениям…
Иногда она перехватывала испытующе-сострадательный взгляд супруга в самых разных ситуациях и говорила к месту и не к месту:
– Не о себе столько молюсь, родной, сколько о детках наших… – и совсем тихо и горько, чтобы не расстраивать царя, не травить его сердце и душу. – …Чтоб не оставлять их сиротинушками раньше времени, что Господом отмерено, да перемерено… Прости, Господи, душу грешную…
