В этот день было празднование Ивана Зимнего, и Григорий решил поехать в Ивановский монастырь к обедне – это недалеко: версты полторы от кремля, за Китайгородской стеной. В монастыре этом числился иноком его покойный друг Мартын Сквалыга, и ему захотелось почтить его память в престольный монастырский праздник. Заупокойной обедней в такой день и денежным вкладом на церковь думал он смыть и второе тягостное пятно со своей совести – незабываемую смерть говорливого старика. Поехал не в санях, а верхом, в сопровождении двух царских стольников (теперь уже и он начал ездить со свитою!); мороз был не крепок, но дул сиверко – сильный холодный ветер – прямо в лицо. В небольшой, низкой церковке, жаркой от свеч и толпы народа, Григорий вспотел в своём полушубке, а когда поехал назад, то прозяб на ветру. Без сомненья, не прошло даром и вчерашнее купанье – надо бы и в этот день посидеть дома, сходить в баню, а не ездить по такой погоде. Он простудился и уже через два часа по возвращении слёг в постель, к сумеркам открылся у него жар, пришли лекаря, поили травами, заказали наутро горячую баню, приставили двух сиделок. Ночью от принятых лекарств он сильно потел, не спал, к чему-то всё прислушивался, но не бредил и, по словам наблюдавших, опасений не внушал – весьма крепок был от природы. Обеспокоенный Димитрий заходил к нему вечером, ободрял шуткою и, зная его выносливость, тоже был уверен, что всё это скоро пройдёт. Но все-таки вызвал польского врача и, обещав добрую награду за излечение, поручил своего друга и слугу бдительному его надзору.
Поздно ночью на восьмое января[15] в женской гардеробной комнате нового дворца, уставленной шкафами и слабо освещенной луною, шептались два стрельца.
– Вот тут и надо нам сидеть, а не в том проходе, – сказал один.
– Кругом лари одёжные, и эвон лесенка наверх – так и говорено было. Садися и нишкни!
Они находились в нижнем этаже, в покоях, приготовленных для новой царицы, но пока никем не занятых. В тишине чуть слышно доносились с улицы окрики часовых, чьи-то мягкие шаги вверху, лёгкое потрескиванье ссыхающихся новых половиц и шорох их собственных движений. Было тоскливо и жутко: лунный свет чем-то беспокоил, всякий звук заставлял настораживаться, горбатый сундук, на который они сели, казался неудобным, в чёрные углы было боязно взглядывать. Петушиный крик, раздавшийся как будто под самым окном со двора, заставил вздрогнуть их обоих.
– О Господи, – крестясь, сказал первый. – Кабы в одиночку – ни за что не остался бы тут!..
– Да, боязно…
Опять помолчали, тяжко вздыхая, покашливая, сморкаясь на пол, напрягая слух.
– А куда ведёт сия лесенка?
– К царской спальне ведёт – неужто забыл? В большой проход выходит, недалече от евонной двери.
– О, помню! Направо там, возле синей дверки, что к письмоводу Отрепьеву ведёт.
– Это самое!
– А скажи ты мне, кто же сей письмовод? Ведь коли царь есть Гришка Отрепьев, то кто же будет Григорий Богданыч?
– Какой-нибудь пройдоха. А тебе нешто не всё равно?
– Григорий Богданыч не пройдоха и не плохой человек – зря брешешь!
– Ты, Микита, забыл, что его тож вместе с царём ухлопать велено.
– За тыщу целкачей можно и ухлопать, а чернить зря не след!
– Молчи лучше! Боярин наказывал тишину держать.
– Скушно так-то сидеть… И долго ль ждать ещё? До утра, что ли? С тоски помрёшь!
– Сказано – ждать, ну, и жди!
– Говорят, он татарского роду – сей боярин-то Шеферетдинов.
– Бес его знает, какого он роду! Да кажись, вовсе и не боярин, а так – дворянишка. Андрейка голозадый. Присуседился к Шуйским и хочет услужить. И деньги, что нам обещал, не евонные, а всё от тех же Шуйских идут. Знаем мы!
– Нос дерёт он здорово!
– Дай срок – покажем и ему!.. Молчи!..
Опять примолкли, чутко прислушиваясь к тишине, погружаясь в нудные, сбивчивые мысли, ерзая на сундуке.
– Ты о чём думаешь? – спросил Микита.
– Так, ни о чём… Долит тягота…
– А знаешь, что яз сей час измыслил? Послушай-ка! Покеда наш Андрей Иваныч не пришёл, так не пойтить ли нам днесь ко Григорию Богданычу аль к Басманову да и поведать обо всём? Тогда Андрейку схватят, а нам награду дадут!
– Поздно хватился, Микитка! Взявшись за гуж, не болтай, что не дюж! Дадут нам по сотне рублёв, да и с богом! А ещё может статься, что Басманов не поверит да на допрос возьмёт!
– Григорий Богданыч не выдаст нас, а наградят нас не по сотне рублей. Подумай-ка!
– Твой Григорий Богданыч ныне занедужил, говорят, влёжку лежит – гляди, как бы не отдал Богу душу и без нашей подмоги!
– Вот что! А ты отколь ведаешь?
– За вечерней стольника верхнего видел – он при мне Басманову сказывал, что плох Григорий. А ещё видел лекаря немецкого, как в колымаге приехал. Кабы он не захворал, такяз, может, и не пошёл бы на такое дело.
– А почему же?
– Да что ж ты за дурак! Не разумеешь, что не легко и с одним царём будет справиться, коли за саблю успеет взяться, двоих же нам и вовсе не одолеть. Сей Григорий вельми силён – один положит нас обоих.
– Нас будет четверо!
– Всё равно, не пошёл бы. А теперь чего лучше!
– Его горница над нами, что ли, будет?
