Лежа в эту ночь без сна, он с болезненной чуткостью всё время прислушивался к неясным звукам, долетавшим снизу, – мало-помалу различил шаги, движение мебели и, наконец, ясно услыхал знакомый ему скрип деревянной лестницы. Вскочив с кровати, он в один момент достал из ларца три пистолета и, взяв один из них в руку, приготовился к нападению, в котором больше не сомневался.
С разных сторон уже неслись вооруженные люди, разбуженные выстрелами челядинцы, замелькали свечи, зашумел весь дворец. Григорий вне себя бегал в одном белье по коридору, махал пистолетами, кричал в крайнем возбуждении не своим голосом, и когда увидел царя, бросился перед ним на колени, но не устоял – упал на ковёр без сознания. Димитрий бережно поднял его и, с помощью слуг, отнёс в постель – он бредил, метался в большом жару, и подоспевший лекарь сказал, что дело плохо.
Наутро весь кремль, по выражению очевидца, «ходуном ходил», переживая необычайное событие: люди бегали из двора во двор, рассказывали самые невероятные подробности покушения, героическую борьбу больного Отрепьева чуть ли не с сотней заговорщиков и крепко ругали стоявших на страже стрельцов. Басманов ещё до света принялся за розыск: допросил раненого стрельца Микиту (который вскоре умер) и задержанного на лестнице Павлуху – оба они во всём сознались и назвали Шеферетдинова, к поискам которого и приступил немедленно Пётр Фёдорыч. Все спешили – кто искренно, кто лживо – выразить свою радость государю и его матушке, все справлялись о здоровье Григория и, предвидя к нему царские милости, называли его окольничьим и даже боярином. Едва отошла обедня в кремлёвских монастырях, как патриарх приказал ударить в большой ко локол, призывая к торжественному внеочередному молебствию в Успенский собор. Там бояре приносили царю поздравления по случаю избежания опасности, причём одним из первых подошёл Василий Шуйский и, бия себя в грудь, со слезами благодарил Всевышнего за новоявленное чудо – спасение царя-батюшки.
– Вот кажут, – говорил он, – что сие дело рук злодея Андрейки Шеферетдинова и будто бы этот вор у меня в жильцах сидел! Клянусь крестом животворящим, что сего не было, – гнал яз взашей подлюгу и давно отвадил от своего порога! Да будет анафема – проклят он во веки веков до седьмого колена!
Бояре весьма значительно поглядывали на именитого князя, а Пётр Басманов жалел, что до сих пор ему не удалось завести надёжной связи с челядинцами Шуйского и он не сможет их показаньями опровергнуть лживые уверения князь-Василья. Пётр Фёдорыч очень хотел бы знать, что делается в княжьем доме, но понимал, что ходить туда с обыском – напрасный труд: ничего не найдёшь; князья приготовились, и у них «всё чисто»! Вот ежели бы их на дыбу потянуть – другое дело будет! Да, пожалуй, царь опять не позволит! Жалеет эту сволочь! «Мы тут из кожи лезем, воюем с ними – Григорий вон чуть живой сражался! А он жалеет!» – негодующе думал главный начальник розыска.
В то время как все праздновали, поздравляли и радостно суетились, отважный герой ночного происшествия лежал в бреду, не узнавал знакомых, и состояние его видимо ухудшилось. Все усилия иностранных лекарей оказались тщетными. Трое суток Отрепьев не приходил в себя, стонал, слабел, таял на глазах. Тогда кто-то из челядинцев посоветовал царю позвать ворожею Матрёну из Зарядья, что травами лечит и наговоры знает. Её, дрожащую от страха, привезли и поставили перед постелью Григория. Она сначала не соглашалась, а потом, соблазнённая тремя рублёвиками, решилась приступить к действию. К удивлению всех, оно было чрезвычайно просто: она села на постель и, не сводя глаз с больного, положила ему руку на лоб. Минут через пятнадцать решительно объявила, что помочь ему ничем не может и надеяться надо токмо на милость Божию.
– Что ж, – спросил Димитрий, – он так и душу Богу отдаст, не придя в чувства? Без покаянья?
– На всё воля Господня!
– А говорят, ты умеешь бесчувственных людей в разуменье приводить? Сотвори хоть это!
– Не знаю уж, батюшка, – остановилась она в нерешительности. – Не ведаю, отец мой, перед кем стоять сподобилась баба простецкая.
– Се государь наш, – сказал Басманов.
– Ох, батюшки! – бросилась она на колени. – Прости, царь-государь, дуру неуменную! Не вели казнить сироту безродную! Не суди ты…
– Встань, баба, – перебил он причитанья, – и говори – в чём дело?
– Боязно мне, кормилец наш… Страшуся я!..
– Чего ж боишься? – удивился Димитрий. – Разве помогать больному худое дело?
– Не погневисьуж, царь-государь, – всю правду тебе скажу. Плох боярин твой, и не ведаю, жилец ли на свете божьем! В чувствия привести его можно – цветочки есть такие, у меня насушены. Да токмо ежели пошлёт ему Бог по душу, так не сказали бы посля того, что он от моих цветочков помре!.. – На секунду остановившись, она бросила быстрый и сильный взгляд на царя; он смотрел в это время на больного, но тотчас же обернулся; она уже снова глядела в землю и жалобно запричитала, немножко нараспев: – За бедную вдову кто ж заступится?.. Всяк норовит шугнуть бобылку одинокую, что берёзку в поле плакущую!..
