Дни шли за днями. Вспоминая иной раз царевну, Димитрий вынимал её вещи, держал в руках, смотрел, вздыхал и снова убирал, кладя каждый раз ключ от шкафа к себе в карман. Но памятки эти наконец пригляделись, письма были заучены наизусть, и однажды, раздумавшись, он захотел пополнить своё хранилище: осмотрев её бывшее жилище, поискать там каких-нибудь её остатков. Объявив дворецкому, что желает посмотреть дворец царя Бориса, он в назначенный день отправился туда в сопровождении Басманова и без военной охраны – не захотел водить лишних свидетелей. Долго ходили они по бесчисленным пустым комнатам, лесенкам и чуланчикам, полным пыли и сора, или же занятым кем-то под жилье, пока не попали в желанную горницу в верхнем этаже. Средней величины, в два окошка, она поразила Димитрия своей неприглядностью, и в первую минуту он ругнул себя за то, что до сих пор не позаботился о ней. На голых стенах внизу болтались клочки шёлковых обоев, посреди валялись старые столы и табуретки, какой-то одёжный хлам, рваные лапти, пустой бочонок, медный согнутый подсвечник и тому подобное. С печалью ворошил он всё это ногою, понимая, что эти вещи ничего общего с царевной не имеют; и уже потерял было надежду найти хоть что-нибудь из её принадлежностей. Но вдруг увидел в углу за печкой прикреплённый к стене небольшой изящный поставец, незаметный за отворённой дверью и, вероятно, потому и сохранившийся. Открыв его, Димитрий нашёл на верхней полочке хрустальный флакончик с душистым маслом, употребляемым от зубной боли, и резную коробочку с мотками разноцветных шелков и крючками для вязанья, а на нижней – связку письменных гусиных перьев. Как поставец, так и все эти находки царь приказал отнести в свою спальню и, обойдя для видимости ещё десяток комнат, сказал, что надоело, и прекратил осмотр дворца. Он надеялся отыскать там что-нибудь более живое – книги, записки, собственноручные вышивки, но ничего такого не было в разгромленной горнице, и царь поделился своим сожалением с Басмановым. Тот сказал, что есть ещё одно место, где пребывали Годуновы после своего падения, – это дом на Воздвиженке, куда их свезли во время весеннего мятежа, до прихода государя в Москву, и где их убивали. Царевна оттуда, а не из этого дворца, была взята в монастырь, и дом этот с тех пор стоит заколоченным; побывать там и поискать её остатков можно хоть сей же час, хотя, вероятно, многое уже разграблено. Но Димитрию не захотелось посещать место ужасной смерти своих врагов, и он поручил это своему спутнику, который в тот же день туда и отправился. Вечером Пётр Фёдорыч принёс царю книгу в кожаном переплёте, пояснив, что нашёл её в ящике разбитого стола, валявшегося в горнице, посреди такого же хлама, какой они видели и во дворце.
Оставшись один, царь взялся за эту книгу, но лишь только отстегнул застёжки, как оттуда выпала бумага – как будто свёрнутый в трубку свиток, стиснутый книгою и слежавшийся вплотную. Развернув его, он увидел там письмена, местами склеившие бумагу, – очевидно, свертывалось это очень спешно, без присыпки чернил мукою, и так же быстро было засунуто в книгу, спрятано в ящик стола. Кто знает, при каких обстоятельствах и результатом каких причин была такая торопливость?.. Не было ли прервано это писание в ту минуту, когда послышались шаги и голоса злодеев, вошедших в дом, чтобы покончить со всем семейством?.. В свитке оказалось длинное стихотворение, написанное со многими поправками и помарками, – видимо, неотделанный черновик, нуждающийся для своего понимания в кропотливом разборе и переписке.
Димитрий с величайшей прилежностью приступил к этой работе: знакомство с чистописанием и стихосложением помогало ему в этом, и часа через полтора он восстановил весь текст, за исключением совершенно неразборчивых двух строчек в начале и одной в середине. Вынув лист индийской бумаги и тщательно переписавши всё это на беловик, расставив знаки препинания, он с удовольствием прочёл следующее:
