Беседуя как-то с Маржеретом о военных делах, царь случайно узнал, что француз был сыном гугенота и сам, хотя и считался католиком, но очень сочувствовал учению кальвинистов. Димитрий заинтересовался этим, стал расспрашивать о гугенотах, о Кальвине, Лютере и, вспомнив кое-что из пройденного в гощинской школе, просил капитана принести ему гугенотских книг. Последние были доставлены, и царь их читал со вниманием, а потом, в разговорах с Маржеретом, много одобрял и старался уразуметь сущность новой европейской веры. Это ему удалось – учение о Божьем предопределении было им постигнуто и даже внесло некоторую новую струю в его не очень устойчивое миропонимание. Но – странное дело! – это учение, давшее столько бодрости и действенной силы своим сторонникам на родине, оказывало на печального царя совершенно противоположное действие. Он искренно поверил Кальвину в том, что Бог не только знает заранее все поступки людей, как учила и греческая церковь, но и давно предопределил их, назначил к совершению в каждой отдельной человеческой жизни ещё до появления её на свет. И человек не может никуда уклониться от воли Божией – все действия людей есть лишь выражение этой воли, и никакой свободы личности, таким образом, не предоставлено. Димитрий делал отсюда вывод, что, следовательно, вся жизнь его зиждется целиком на этой небесной воле, ещё до сотворения мира предопределившей все, даже самые мелкие события его жизни. И если Бог, чудом спасший его от годуновских убийц и, вопреки всему, возведший на престол, уготовал ему смерть от заговора, то напрасно он сопротивляется сему – сила Божия всё равно возьмёт верх. Конечно, если много и усердно молиться, то, говорят, можно и умолить Господа изменить своё решение, но не ему, грешному рабу, живущему в царской роскоши и пьянстве, помышлять о такой молитве! И вместо бодрости и радости жизни, на которые рассчитывал Маржерет, новые мысли принесли царю ещё большую упадочность, сомнение в своих силах, нежелание бороться с препятствиями. Он стал ещё молчаливее, часами не выходил из своего кабинета или из спальни, но занимался там не делами, а чтением царевниного Псалтыря и других церковных или гугенотских книг. Потускнел духовно и похудел телесно, стал вялым, рассеянным, забывчивым и безразличным к окружающему.
Озабоченный Пушкин уже начинал думать, что царя если не опоили каким-нибудь зельем, так уже наверное сглазили, и собирался совместно с Романовым принимать меры спасенья. Увидев у Димитрия кальвинистские книги с надписями Маржерета, боярин догадался, откуда идёт несчастье, и первым делом постарался отослать француза из Москвы в Курск и другие города, где собиралось ополчение, для наблюдения за войсковым устройством. Затем расспросил польского лекаря – царского любимца и собутыльника – о здоровье государя; тот сказал, что Димитрий здоров, но очень расстроен в чувствах и нуждается в перемене образа жизни. Гаврила Иваныч всячески развлекал его дома – достал занимательных книг на польском языке: повесть о рыцаре Дон Кихоте Ламанчском, описание осады Вены турками в 1529 году, путешествие генуэзского капитана Христофора Колумба и несколько сборников новейших стихов. Димитрий не сопротивлялся этим мерам Пушкина – книгам и длинным о них разговорам: с безвольной слабостью он делал всё, что тот хотел, не желая спорить. Чтение и речи боярина через некоторое время всё же оказывали своё действие – царь оживлялся, начинал рассуждать, а некоторыми разговорами, особенно военными, пожалуй, даже и увлекался. От книг учитель каждый раз переходил к действительности – читал письма из Кракова, знакомил царя с политикой Европы и с новыми делами, имеющимися у себя дома. Делал он это ненавязчиво, всегда дружески, с хорошими словами и терпением к невнимательности больного, каким с некоторых пор он стал считать молодого царя, решившись непременно его вылечить. Очень может быть, что эти добрые заботы и увенчались бы полным успехом, если бы тому не помешало одно неожиданное и весьма печальное для него обстоятельство.
