В связи с обрядом коронования Марине надо было причащаться; и тут заключался главный гвоздь событий сегодняшнего дня – тот камень преткновения, о который, как ожидали все недруги, должна была споткнуться еретичная царица. Об этом уже давно толковали на все лады: народ не верил, что царица останется католичкой, и упорный слух о близком переходе её в православие носился сам собою, вопреки противоположным уверениям боярских шептунов. И если бы теперь она отказалась от русского причастия, то этим сразу же подтвердила бы эти уверенья и опровергла народный слух, показав себя верной католичеству до конца. И наоборот: если бы причастилась, то, стало быть, её можно считать и за православную, ибо патриарх не допустил бы ко святым дарам иноверку. Марина, незадолго до того, виделась с отцом Бонифацием, который, считая обряд причащения самым важным для показания веры, решительно настаивал на отказе царицы от русского причастия и на прямом, гласном заявлении её среди собора о нежелании менять веру своих отцов. Не дав монаху никакого ответа, она советовалась об этом с Димитрием, тоже указавшим на важность обряда, но не очень твёрдо настаивавшим на его выполнении, и решила всё по своему разумению.
В определённое время церковной службы, когда патриарх вышел из алтаря с чашею, она, к удивленью всех, двинулась в сопровождении двух приставленных к ней дам с своего места к амвону и, прочитав там, вслед за владыкой, русскую молитву, причастилась из его рук, как православная. Бояре таращили глаза, польские паны крякали, уставясь в землю, Димитрий глядел с восторгом, а сама она, сияющая и гордая своей победой, величаво сошла с амвона и вернулась на возвышение посреди церкви. Не более как через минуту об этом знали уже на площади, через час – в торговых рядах, а к вечеру говорили по всей Москве, называя царицу православной. Снова злые слухи, унижавшие царя, потерпели поражение, и опять сторонникам Димитрия показалось, что весьма немного нужно для укрепления его на престоле: стоит только не делать вопиющих ошибок. Но ошибки являлись всё время, одна другой хуже, и царь не удосуживался заняться всерьёз рассмотрением своего поведения.
После венчания был в Грановитой палате блестящий приём поздравлений от бояр, духовенства, московского населения и приехавших с Мариной королевских послов с грамотой Сигизмунда. В бумаге этой, в самом её заголовке, Димитрий снова назван был не царём, а великим князем: в Польше не хотели показать, что вследствие рокоша они отступили от своей установки, и вообще надеялись, что царь в день свадьбы препираться не станет. Димитрию явно не понравилось такое обращенье, и он сначала отказался было взять грамоту, но потом, не желая спорить, уступил довольно легко и нашёл приличный к тому повод. Он указал, что послы эти прибыли не по делам, а лишь затем, чтобы поздравствовать его и хлеба-соли с ним откушать, а потому он дорогих гостей ни к чему не принуждает и грамоту королевскую берёт. Затем был торжественный обед, напоминающий трапезу, учиненную в прошлом году в день царского коронования, но теперь рядом с царём находилась не матушка, а молодая красавица, гордо посматривавшая на окружающих; чёрная же фигура Марфы виднелась чуть поодаль, тоже на троне, но уже не привлекая ничьего внимания.
Вечером новобрачных проводили наконец с надлежащими песнями в их покои, обсыпали хмелем, овсом и ещё чем-то, невзначай спрыснули водою «с уголька», хлопнули в дверь рукавицей и приставили ко входу в спальню боярскую стражу с саблями в руках. Они очутились в предспальной комнате Марины, богато отделанной шелками и освещенной теперь двумя большими канделябрами, стоявшими в простенках меж окон.
Царица удалилась на некоторое время в свою спальню, где её дожидались служанки, и там, переодевшись, смыв с лица краски, освободив голову от тяжёлых уборов, вышла к Димитрию в широком домашнем платье и опустилась в большое кресло. Он подошёл, поцеловал руку и, слегка касаясь её подбородка, произнёс ласково: «Коханая!», склонился, хотел поцеловать в губы, но она отстранила:
– Не теперь! Не сегодня!.. Невыносимо устала я! Ничего не ела, но есть не хочу – так утомилась!
– Отдохни, царица! Не хочешь ли лёгкого вина?
– Вина? Пожалуй! Если только холодное. Как жарко в этой Москве!
Он потребовал вина и кубков, налил ей и себе, выпил за её здоровье.
– Садитесь, царь Димитрий! Побеседуем малость и спать пойдём. Не нравятся мне ни эти боярыни, что везде меня под руки водят, ни многие другие… Особенно же этот плюгавый принц – как его? – Шуйский.
– Яз тоже не очень люблю его – хитрый он!
– Не любишь, так зачем же было тысяцким назначать?.. Он в церкви стоял недалеко от меня – малость впереди, слева, и я, как пошла причащаться, нежданно на него взглянула. О, сколь он был злобен!.. Я в ту же минуту ему презренье показала и прошла к алтарю. Не враг ли он царю?
– Был и врагом, теперь исправно служит. А в тысяцких ходит за знатность рода своего.
