Тут вошёл к царю Пушкин и, поздоровавшись как полагается, спросил, о чём речь идёт, Басманов кратко сообщил ему свой доклад и прибавил, что давно подозревал Шуйских в неверности.
– Что думаешь, Гаврила Иваныч? – спросил Димитрий.
– Шуйских немедля взять под стражу, а потом казнить.
– Вот и яз то же говорю, – сказал Басманов, – нечего их жалеть!
– А разве государь жалеет?
– Нет, – ответил царь, – не в этом дело. Не хочу яз царствованья своего кровью начинать, а пуще…
– Изменников везде казнят, во всех странах, – перебил его Пушкин.
– А пуще того не хочу местью заниматься! Измена их не против государства, не такова, как была Андрея Курбского измена, когда он на войне врагу предался, а лишь супротив единой моей особы, ну а мы не злопамятны и можем личную обиду всегда простить: неблагородно это – сражаться со врагом поверженным или счёты с боярами через палача сводить!
– Государь, – очень серьёзно заговорил Пушкин, – не в злопамятстве твоём дело, не в личной твоей обиде, а в порухе всех твоих начинаний благих, иже готовишься сотворить. Новшества твои неугодны боярам – вот причина возмущенья их! Ежели бы ты отказался от начинаний сих да перестал бы с казаками водиться, а слушал бы княжьих советов, то никогда они из верности не вышли бы. Теперь же измена их грозу несёт не тебе одному, а всему государству нашему: если, упаси Боже, тебя изведут, то всё правленье на старину боярскую повернут, а нас, верных слуг твоих, в тот же день повесят! Ты рыцарь светлый, немстительный, милуешь негодяев этих, а о нас и прочих чадах твоих не думаешь!
– Такой опасности не зрю, Гаврила Иваныч, и не думаю, чтоб дюжина аль хотя бы сотня заговорщиков царя руссийского сокрушить могла! Но ежли правда, что боярство недовольно правленьем нашим, то кровью Шуйских их не успокоишь, – надо будет и дале воевать с ними, чего никогда не хотел.
– Иного не промыслить, государь, – вмешался Басманов, – но рано мы о казни Шуйских говорим: они всё ещё на свободе гуляют и в ус себе не дуют! Разреши ты хоть под стражу их взять, допросить в приказе, очную ставку сделать с Тургеневым. Нельзя без допроса пройти!
– На сие согласен, но подвешивать князей не позволю.
– Не буду, государь, токмо попужаю малость!
В тот же день были арестованы братья Шуйские – Василий, Дмитрий и Иван, несколько человек дворян, десятка два боярских слуг, базарный торговец, приказный дьяк и два попа. На вопросах они все, кроме Шуйских, признались в своей вине, просили прощенья, а потому пытаны были мало, многие же и вовсе избегли истязанья – Басманов поверил им «на слово». Но Шуйские упорно отрицали свою вину, не сознавались ни в чём и, даже будучи поставлены вместе со всеми сознавшимися и уличаемы ими в глаза, все-таки не сдались, заявляя, что на них врут по злобе, по наущенью врагов их или мстят за прежние обиды.
За поздним временем не успел Пётр Фёдорович доложить царю о результатах допроса и отложил разговор до утра. А Димитрий Иванович весь день ходил расстроенным – не хотел он казни Шуйских, не очень доверял и розыску, но чувствовал, что Пушкин будет настаивать на крутых мерах.
Вечером того же дня царь в предшествии двух стольников, нёсших зажжённые канделябры, направлялся в свою спальню и неожиданно встретил в маленькой проходной комнате сидящую на скамье молодую женщину в длинном чёрном платье и таком же платке на голове.
– Здесь монахиня! – вслух удивился он, – Что надобно тебе, мать преподобная, и как попала ты сюда?
Она встала, боязливо взглянула на него глазами, полными слёз, опустила голову и молчала. Потом, упавши на лавку, сгребла руками шёлковую постилку и, уткнувшись в комок материи, беззвучно заплакала.
– Поставьте свечи и уходите, – сказал царь стольникам.
Что это за история?.. Князь Шуйский хотел, по словам Отрепьева, услужить ему развлеченьем с женщиной, и неужели для этой цели он привёл сюда эту монахиню?! Но как же пропустил её Григорий? Иль он не видел?.. Нельзя и представить себе, чтобы его Прошка позволил кому-нибудь учинить с царём такую насмешку!.. Однако вот и гостинцы на блюдах разложены – орехи, сласти, ягоды, кувшин вина, два кубка… А она рыдает!.. Озадаченный, он положил ей руку на вздрагивающее плечо и сказал как можно ласковее:
– Матушка! Яз тебя не знаю, не звал сюда и не ведаю, зачем пришла. Скажи мне – кто ты и о чём плачешь?
Она не вставала. Прошло две-три неловких для него минуты.
– Не бойся меня, инока честная, ничего худого не сотворю тебе, и скажи, кто тебя обидел?
Не отвечала, но видимо стихала, не дергалась, чуть приподнялась.
– Из какого ты монастыря?
– Я не монахиня.
– Послушница?
– Нет, просто в монастыре живу, ношу чёрное…
– Не разумею, матушка, в чём дело. Скажи, кто ты будешь и зачем пожаловала в такой поздний час?
– Привезли по указу твоему… Не распознал? Ждал нарядную, а я – черничкой… Платье твоё здесь скинула – вон в том углу!
– Какое платье? Да кто же ты?
– Кого звал, того и видишь!
– Не понимаю! Яз не звал тебя, матушка.
– За иную принимаешь!.. Я – царевна Ксения… – И снова зарыдала, упав на лавку.
