Другое важное изменение, с которым я столкнулся сразу же после проникновения в мир XIX века, — строгий контроль доступа, что вполне логично и правильно. Потому, первым делом я, в сопровождении хмурого и вооруженного болгарского сержанта, прошел в домик из геополимерного бетона, где, очевидно, располагался штаб. К счастью, там как раз находился уже знакомый мне майор Николов, руководивший базой иномирян и бывший заместителем Первушина, и все вопросы к моей скромной персоне сразу же отпали.
Владимира свет Николаевича пришлось дожидаться у дяди Тодора которого, кстати, тоже не было дома. Фотю проводил занятия уже в новой школе, под которую определили, как я узнал от Лазарины, второй этаж нашего импровизированного учебного центра. В общем, никого из нужных мне людей на месте не оказалось и, поскольку погода стояла солнечная, теплая, просто прекрасная для начала октября, я решил немного прогуляться.
Побродив немного по окрестностям, полюбовавшись издалека на новый учебный корпус — солидный двухэтажный дом с пристройкой — я вернулся обратно и, буквально спустя четверть часа, в ворота постучали. А еще минут через пять мы уже беседовали в комнате дяди Тодора с самим хозяином и Первушиным.
— Ты, дядя Тодор, как я погляжу, совсем современным человеком стал — в фаэтоне на резиновых колесах ездишь, по рации говоришь. — слегка поддел я нашего гостеприимного хозяина.
— А как иначе? Растем. Теперь наш комитет во всей округе самый главный, надо другим пример подавать. Да и удобная штука эта самая рация: аж до Софии достает. Мы теперь с нашими ребятами всегда связаться можем, когда они в город к господину аль Фараби, или к господину Манукяну по делам ездят. — не без гордости ответил он.
— Хм, про господина Манукяна я не слышал.
— Это потому, что твоя милость совсем к нам дорогу забыл. — с легким укором ответил мне казначей нашего Тайного революционного комитета.
— Тут, дядя Тодор, господин майор не виноват — служба, сам понимаешь. — оправдал меня Владимир. — А про Ашота Манукяна я тебе потом расскажу. — это уже мне.
Приятно побеседовав еще немного и допив ароматный кофе, мы с Первушиным, извинившись перед нашим другом, отправились в комнату, занимаемую Владимиром. Кстати, вторую кровать мой друг предусмотрительно не убрал, зато вся мебель была явно не из этого мира и выглядела откровено чужеродно в старинном доме, особенно компьютер с широким монитором, принтером, небольшой рацией, лежащей на зарядной станции, и металлическим шкафом. Обратил я внимание и на вполне современные стеклопакеты (последние, кстати, были установлены во всех окнах дома).
— Неплохо устроились, товарищ подполковник.
— Как видишь, Родина о нас не забывает. А у тебя что нового? В этот раз ничего не принес?
— Обижаешь. Принес, конечно, — зажигалки, спички, свечи, тетради, карандаши, резинки, соли и соды немного.
— Ну, этого добра и у нас полно, можешь не носить.
— Да я уже понял. Вот только неудобно — с пустыми руками.
— Что ж, если хочешь помочь, принеси мне материалы по вашему миру. Скажем, за последние лет восемьдесят — девяносто. Насколько я понял, расхождения в наших мирах, имею в виду новейшую историю, начались после извержения Йеллоустоунского вулкана?
— Может быть. Революция у вас в 1917-м произошла?
— Да.
— Так. Идем дальше. Скажи, были у вас такие деятели, как Троцкий, он же Бронштейн, и Сталин, он же Джугашвили? — не выдержал я.
— Троцкий — Бронштейн, Сталин — Джугашвили? Не припоминаю. Хотя историю мы хорошо учили, тем более историю Мировой империалистической войны и революций. И в школе, и в университете, и в Высшей школе МГБ. А чем эти люди интересны?
— Скорее опасны, чем интересны.
— Вот как? Однако! А поподробнее нельзя?
— Можно. Например, Троцкий — очень мутный персонаж, сторонник мировой революции, демагог и агент англосаксов. Именно он заявлял, что, цитирую по памяти, «Россия — это хворост, который мы бросим в костер мировой революции». И я бы вам очень не позавидовал, если бы он у вас был. Другой персонаж — Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же Сталин, личность, мягко говоря, неоднозначная — в период его правления было расстреляно и отправлено в тюрьмы и лагеря от восьми до тридцати тысяч военных. И это перед войной! Разные исследователи приводят разные данные, но тот факт, что репрессии были, не отрицает практически никто. Под репрессии попали также ученые, инженеры, врачи, рабочие, крестьяне. Точное количество пострадавших и в наши дни никто назвать не может. Кстати, у гражданина Джугашвили были и верные помощники: Генрих Григорьевич (он же Енох Гершенович) Ягода, Николай Иванович Ежов, Никита Сергеевич Хрущев, всех этих персонажей и не перечислишь.
