- Это правда. Я словно воочию увидела, когда он описывал, как в его родном городе топили людей в море, добивая баграми и дротиками, отрубали руки, отрывая от алтарей, ибо никакой пощады им не было и от богов, груды тел лежали у ворот горящих домов, и редких детей избиваемых могли укрыть и взять в дом хотя бы рабами, большинство же убивали со взрослыми, таково было ожесточение. Да, так в один день италийские общины погибли во всех городах, однако я не ужаснулась тогда этому рассказу, ибо посчитала кровь эту справедливой. Впрочем, всё это было потом, в начале же войны мы ждали прихода царских войск, и уже почти открыто члены нашей партии грозили противникам скорым судом, однако сначала военачальники Митридата вошли в Элладу и быстро овладели ей.
В семь лет я узнала, что огонь войны разгорелся в Аттике, римская армия осаждает Афины, город, что многие из нас считали родным. Мы все жили только этой осадой, каждый день ждали новостей от Эпея, молились за осаждённых, каждый новый отбитый штурм волновал нас как главное событие в нашей жизни. В это время сын царя с огромной армией занял Фракию и быстро овладел Македонией, наши надежды сбылись, и теперь, уверенные в своей победе, мы все свои тревоги направили на скалистую землю Афины. Ползущие машины, тараны и башни жили в наших душах тогда, мы словно сами видели, как увеличивают насыпи, сражаются в подкопах под стенами, делают вылазки. Мы не знали тогда ничего об истощении людей, страшном голоде и людоедстве, но весть о падении Афин нас всех поразила, скоро пал и Пирей, породив горе в сердцах людей.
Что рассказывать об этом? Надо ли ещё раз терзать вам души описаниями того, как столь неисчислимое множество родных людей было умерщвлено, говорить о страданиях, от которых пальцы сжимаются на рукояти меча? Воистину, крови всего Рима и всей Италии не хватит, чтобы искупить это... Однако надежда ещё оставалась, в великой битве под Херонеей сражались и наши горожане, и освобождённые рабы, многие покрыли себя славой, после поражения, впрочем, царские люди удержались в Македонии не долго. Вести об орхоменском разгроме мы встречали уже вновь под римской властью, так я запомнила, как опьянение свободой у людей сменилось отчаянием и страхом, всё, созданное энергией царя вмиг было потеряно. Думаю, именно тогда ненависть к римлянам я впитала в кровь свою, тогда мы все клялись бороться с Римом до последнего вздоха.
Война стихла на время, но знание о том, что царь сохраняет свою власть и укрепляет армию в Понте, давало нам надежду. Уже спустив на воду своё судно и занявшись известным вам делом, я вновь связала свою судьбу с ним, ибо Митридат покровительствовал всем пиратам наших морей, побуждая их разрушать римские начинания, и я выполняла его волю с великим рвением. Потом мне суждено было отправиться в долгий путь, и я не видела сама, как вновь разворачивалась война, как царь терял всё, становясь изгнанником, и вновь обретал своё царство, лишь через девять лет мы снова сошлись, теперь близко.
Да, нам, наконец, суждено было встретиться. Я с небольшим отрядом прибыла в Понт морем из Пантикапея, когда услышала, что царь вновь собирает людей для борьбы, это казалось чудом, ибо все уже были уверены, что римляне овладели Азией до самых армянских гор. Я многое тогда уже пережила и решила, что никогда не прощу себя, если не вступлю в эту войну, самую осмысленную из всех, что коснулись меня, ибо речь шла о моём народе. Меня приняли с восторгом, видя во мне доброе предзнаменование, ибо я напоминала амазонку, дочь сарматских степей, заинтересовавшись молвой, царь призвал меня к себе. Он был тогда уже стар и ещё не полностью оправился от ран, что получил недавно, однако всё это меркло перед величественностью его. Я поверила и говорю вам, что он был не из смертных, и кровь богов не оставила его, даже в старости он был красив, свежий шрам под глазом ничуть его не портил, в деяниях же он был неутомим. Итак, той далёкой весной, более двенадцати лет назад, я получила от него сотню всадников под начало, скифов и сарматов, в основном, он сказал, что я, прошедшая конной долгий путь, достойна стать командиром одного из отрядов его телохранителей.
- Говорят, он умел говорить на многих языках, и любил красивых женщин, - заметил Александр, кое-что читавший об этих недавних делах.
- Это так. Со мной он говорил только по-эллински, ибо я сама так хотела, но способен был и скифу, и каппадокийцу, и армянину быть понятным, на языке римлян говорил куда лучше меня, да и многие другие знал. Что же касается женщин, то мне следовало встретиться с ним раньше, если, конечно, ты хочешь сказать, что я должна была стать предметом его страсти, ибо к тому времени многие страдания и гибель жён сделали его уже другим.
