Федька же ни в чём не каялся. Не чаял, как в тот день слетел со ступеней. И меха до полу поверх кафтана не тяготили, и каменья не стесняли. Вольною волей надо всем пожарищем показался сырой холодный нынешний май.
"Я вам всем ещё покажу, сссуки!" – перед очами металось. И это – сразу же после молитвы.
Когда уединились, просто и прямо спросил учитель, что болит иль повреждено. А после начал свои испытания. Странновато показалось Федьке, что не все помнились ему после минуты и слова… На половине дела Федьку отпустило, думать не перестал, но отвечал без тщетного старания учителю угодить. А так, как виделось нужным. И всё же, себе сказал Федька, Кречет – точно, колдун.
Вяземскому было сказано, чтоб государю передал, что он берётся Фёдора Алексеевича научить. Ежели у того прилежания хватит.
Нет ему равных, сказал, и Русское Солнце из него засияет. Вот только время на это требуется. Не год, и не два. И ещё кое-что, о чём государю наедине доложит.
Из гадюки этой хазарской – Солнце Русское? – смеялся князь Вяземский, силясь разгадать хитрость казачины Кречета. Не год, не два… Дожить бы сперва. Привёл, как обещал, царю мастера боя, а дальше – с него взятки гладки. Выйдет у гадёныша всё – государю на радость. А опозорится Федька – так всем в том веселье.
Александрова Слобода.
Май, 1565 год.
"Лют, жарок, кровожаден, страшен в бою твой мальчишка. Такого брать да питать гневом! Такого брать – да кровушкою кормить, мясом свежим, и получишь воина неземного. Такого брать – да любить, пока не возмужает, и всё будет в нём к ногам твоим."
Федька, став уже должным образом напротив Кречета, без единого слова наблюдавшего вошедшую к ним на бойцовский дворик царскую свиту, его примеру последовал, и отметил пришествие государя поклоном.
Государь желал видеть учение. Ему бегом принесли скамеечку.
Среди согласного молчания, по знаку мастера начался урок.
Оба по пояс обнажены, и босые, в одних портах, с волосами, собранными на затылке пучком, они вовсе не обращали внимания на зрителей.
Сегодня снова учение было "медленное". Только так, повторяя размеренный округлый гибкий размашистый танец, прерываемый тихими пояснениями, можно было показать ученику вязь неуловимых глазом движений, от который в миг он бы делался владыкой над врагом.
"Коварен, и жаден до страстей твой мальчишка. Взглядами не томится, а упивается. Не боится и в позоре пасть, или знает силу за собой. И себе – цену. Смерти отведал, искупал пасть в дымящейся крови, и теперь не забудет, не успокоится. Ему на миру бой вести – вот сужденное, на миру и умирать, видно, придётся. Но восхитителен он до жизни, её тоже отведавши, а с таким смертный бой затевать – точно Солнце крутить… Радостно!"
Смеялся государь, сам разгораясь былым полётом.
"Ну так что, Владимир Иакович, смогу ль показать его?"
"Показать? Сможешь, государь", – погодя, утвердительно кивнул Кречет.
"Договаривай!" – Иоанн поманил его поближе.
"Хладной крови требует моя наука, государь. Не силой, но хитростью и умением один против многих стоит, живым выходит, а в чаще боя полевого – укладывает многих врагов невозвратно. Не только жаром Перуна в сердце, в огненное колесо его смертоносное обращающим, достигает он целей. Но тем огнём запредельным, бескровным, что пределы Нави самой, точно реки, вброд переходит, когда без гнева и ярости одоление высшее настаёт. Твоему кравчему они знакомы. Но юна его Душа, искра Сварогова в нём полыхает, и ранее срока он ищет гибели, как свой шаг в бессмертие. Душа требует того, что положено воину и мужу, но не умеет ещё порывы эти укрощать. Для таких свирепых откровений пока не готова. И ранее срока рушить оболочку смертную его жаль… Радогора его – впереди. А показать – покажем! Красоту, если есть она, пагубно таить", – и Кречет затаённо усмехнулся, потрогав ус.
Древних и запретных богов почитал этот умелец выживания и смерти. Не таил того от православного царя, не боялся ничего. Но речь его мудра была и государю внятна.
Иоанн кивнул медленно, глубоко вздыхая, погружаясь в задумчивость…
После древков от сулиц начали заниматься сразу саблями. Сперва в одной руке. Но дело не шло. Тогда Кречет дал в руки Федькины обе, покуда деревянные, а не то отхватит себе всё на свете. (А уж ясно, за каждый шмоток мяса мальчишки этого государь невзначай любого на сто кусков изрубит). И стало кружить его солнце в исконном равновесии. Но ученик просил статей высших себе. И полновесные сабли ему давал (и шесты, и копья, понемногу), запястья обережными шерстяными плетёночками136 перевязав, в солнечный полдень, в жаркий свежий свет, с затупленными лезвиями пока, но – всё равно опасные. Под бой барабана, таким занятиям сопутствующего, велась условная битва. Впрочем, не так уж и условная, – государь требовал за каждый синяк отчёта.
Кружился вихрь, размётывая стену нападающих.
