Начинаясь с мерного и даже спокойного, бой ударов музыканта делался быстрее, круче, звучней, и в середине часа достигал грохочущей непрерывности, и пронизывал всё существо Федькино потоками невероятного наслаждения. И, если бы не возвращался снова, постепенно усмиряясь, в начальный рассудочный покой силы, то Федька бы сам, кажется, никогда не прекратил.
После этого, с учителем простясь уже и выдохнув, Федька был как блаженный. Не отвечал никому. Сидел, глаза закрыв, в тенёчке, и шептал иногда что-то. И только государь мог его потревожить. Посредством Сеньки, уже понимающего, как следует приближаться, не громко, не тихо, и трогать господина за колено, заблаговременно подав свой голос.
Ну, или батюшка мог гаркнуть ему через весь двор "Федька!", когда никого не было поблизости.
Как раз на днях, коим он немного с непривычки счёт утратил, привалил в Слободу новонабранный полк из Москвы, прям из-под Вяземского с Басмановым, как смеялись справедливо. И с ним воротился в Слободу на время батюшка, и вскоре, к несказанной Федькиной радости, закатился в сени Охлябинин, утирая шапкой румяное и всегда смешливое лицо, рыская хитроватым взором, как тут и что. Федька кинулся ему на шею, для чего пришлось непривычно пригнуться.
– Красавец, красавец, вижу! Никак, вытянулся? И в плечах раздался, что ли, не пойму?
– Да что ты, с чего бы, всего с зимы и не видались! Вон, обойми в поясе-то, руки сойдутся! Тот же я!
– Говорю, краше! Со мною не спорь, дурень. Выкладывай, чего тут… без меня.
Государь тотчас потребовал их к себе. Новостей было много с обеих сторон.
Прибытие пяти сотен новичков всколыхнуло слободское бытие. А тут ещё государь получил вести касаемо дел с Юханом-шведским, довольный остался полученным очень, на том и датским послам было отправлено разрешение явиться сюда, в Слободу, для решения их вопросов, не терпящих дальнейших промедлений.
Резвый тутошний бедлам наблюдали и аглицкие гости, завсегдатаи Иоаннова двора теперь, и некий Рафаэль Барберрини137, сын знатнейшего семейства италийского, сам по себе торговый человек, но письмецо-то от Елизаветы-аглицкой при себе имел, однако. Просил он у государя Московского и всея Руси для себя привилегий торговых, а взамен услугу ему предоставял, берясь руководствовать составлением начертаний земель здешних, так, чтоб по ним достоверно добираться можно было из конца в конец. Мысль сия Иоанну понравилась. Он долго говорил с Барберрини этим, благосклонно свитки с начертаниями рассматривал, и обо всём расспрашивал. Об просьбах и льготах подумать обещал.
Федьке он не понравился крайне. Может, потому что никто ещё из таких вот, ушлых, заморских, для себя лишь выгоды выпрашивая, никакого обещанного добра в ответ не делал. Ну, составит он, положим, земель начертания, из казны золота получит, а карты те в зубах Лизке потащит, или ещё кому. А нам-то польза какая. Впрочем, коли уж он об этом подозревает, то, верно, и государь не дремлет в заблуждениях, и не упустит своей притом выгоды. О том батюшка много порассказал после переговоров своих в Литве… Не нравился ему никто из посланцев этих. Может, ещё и от косых взглядов, что на него эти умники кидали.
Прибыли, словом, все разом. Дженкинсон желал знать, чего теперь ожидать торговому аглицкому дому на подвластной Иоанну земле. И как с Ладогой теперь будет. Флетчер беспокоился о Беломорье, где издавна бойко соседствовали местные жители-поморы, звероловы и рыбари, с порубежниками своими, и даже дочерей туда замуж отдавали, и те за честь почитали родниться. И где он посредником не первый год в довольстве ошивался. Ульфред с Грегорсом терзали государя за Данию, тихо разъярённую на соглашения Москвы со шведами… Об Литве говорить не стоило, тут была особая статья. Государь готовился к дальнейшей войне.
Но были и желанные гости. Музыканты и певчие, и мастера-рожечники, гусельники, и прочие, привалили целой шумной артелью. Тут же их расписали на постой в храмовое хозяйство.
День на третий затосковал внезапно Иоанн, и запросил утехи. Федька, вспыхнув улыбкой, подтвердил, что, уж точно, не помешало бы, по настроению на дворе судя. Зимовавшие в Слободе полки, силушкой преисполненные молодой выше меры, осатанели совсем без разговения, а новички – точно винцо молодое на старые дрожжи, только огня подбавляют. В побоищах знакомиться – дело известное, но…
Иоанн приласкал беззвучным усталым смехом Федькину скаредную нахальную усмешку.
Уже летела середина ночи.
