В большой трапезной, посреди всего, Вяземский размахивал чашею, покрывая звучным приказным кличем стогласный хоровод дружины. Его подняли и носили на руках туда-сюда, в чёрных кафтанах, наброшенных наголо, и он орал красиво, о Святовлаве с отроками честными, что в лютом сражении ворогу тылов не покажут ("Не покажем!"), а ежели биться надо – хотим или не хотим, деваться нам некуда, братцы ("Хотим!!!"), умрём за Князя нашего и честь, а я впереди вас пойду ("За Князя нашего!"), а если пропадёт голова моя, то вы не отступитесь, сраму не приимете, побежавши, а сдохнете честно – Славу вовеки примите! ("Славу! Славу!!!")
Голые совсем новобранцы орали в ответ ему, а Вяземский кропил их красным вином из братины, что держал под мышкой, залезая в неё пятернёй, и свист бывалой свиты его и всей братии задавал полностью одобрительный всему мотив. Гремели приглашённые государем музыканты, голые новобранцы кружили и воздавали ему хвалу, а "князю-келарю" – поклоны, всякий раз на его окропления…
Под ногами оравы было уже сладкое месиво из мёда и вина, никто не брезговал объятиями другого, и славу кричали, и клятву на верность поминутно. Хоть та, что приносили вчера, в здравом от хмеля разуме, и под здравыми от веселья взорами, когда вручали каждому тесак опричный и кафтан, как символ службы их отныне и до гробовой минуты, – та клятва была страшнее.
– А… хороши, однако, – подпирая ладонью щёку, заключил Охлябинин, глядя из-за государева стола на безобразие. – Черти, черти! От-т… черти. Ну что, Данилыч, повоюем есчо? – он пихнул в бок воеводу, и махнул чашнику, чтоб налил снова. Того, рейнского.
Федька, тоже в чёрном своём кафтане поверх златошитой рубашечки, босой, но в серьгах притом, кружился и распевал Славу впереди Вяземского, и раскидывал вверх, хохоча, цветы из промасленной бумаги. Крашенные в золотые сусально маки и васильки. Их ловили, вжимали в грудь, в губы, сминая и ранясь их жёсткостью, и, кровью окроплённые, совали в кудри, и кидали другому… И в непортебные места всякие попадали эти цветочки, и губы их, и груди, и пальцы…
– Иди к нам! – кричали все всем.
Государь вздохнул, поднимаясь над своим адом, а Федьку схватила поперёк груди чья-то рука в чёрном кафтане. Но – припустила, когда государь заговорил.
Федька улыбнулся. Иначе пришлось этому наглецу запястье искрошить....
– Ты кто?
– Да брось… Мне ведомо, коней любишь. Моего… хочешь?
Федька замер, через тонкую ткань коня предложенного оценивая. Не спешил отвечать, принюхиваясь к свежему поту и хмелю.
– Коней люблю. И что ж?
– Утешу! Не пожалеешь!
Тут загремела снова музыка, и обожатель его неизвестный прижал его яростно, вторгаясь грубыми, но трепетными ещё руками под одеждой лёгкой в самое заветное. Бесстрашно, умело…
– Моево изведай!!! Люблю тебя!
Вихрь вокруг них замотался с новой силою.
Государь изъявил намерение к себе идти, все взревели, поднимаясь, кто мог, проводить царя поклонами.
Федька успел его узнать, отчасти, по голосу, отпускающего, ловко прячущегося в чёрно-голом угаре.
Елизарово,
24 мая 1565 года.
– Мама-а-а! Матушка!! Из Москвы гости!!!
Крики переплетались, сливались с детским заливистым перевизгом у ворот.
Разлетясь по сторонам, верещали ребята, и тех, что, малых совсем, не подхватывали на руки и под голые пуза сестрицы старшие, те оставались сидеть в подорожниках, пропуская вестников – лихих всадников, босых и бесседельных, и пузыри пускали, смеясь, по пальцам от удовольствия. Подходили и матери, поднимали на руки, утирали им сопли фартуками, отходили, но недалёко тоже. Всем любопытно было.
Глянули из высоких окон терема на переполох.
– Арина Ивановна, княгиньюшка! Никак, Петя там, тебя кличет!
Петькин рыжий жеребец уже пасся внизу сам по себе, а по ступеням застучал его скорый бег.
– Матушка!!! – он сиял.
Гости из Москвы, от воеводы Басманова, внизу покуда сидели, с дороги поправляясь квасом и пирожками.
Приведясь в положенное благочиние стараниями девушек своих, Арина Ивановна, под руку с Марфушею, в сердечном волнении, в подаренном в прошлый раз плате шелковом лазоревом, многоцветами дивно расшитом, к гостям сошла. Фрол Фролович тут уж был, конечно.
Гости поднялись, низко раскланялись, поочерёдно назвались, и, с ладонью на непослушном сердце, Арина Ивановна приказала им располагаться, а дворне – готовить ужин и баню для них, и покои. По обычаю, уговаривала дорогих долгожданных посланников погостить, праздник Троицы Животворящей тут с ними встретить, и они с благодарностью выказывали охоту задержаться, да ссылались на дел множество.
– Ну, читай, ангел мой… – Арина Ивановна велела ясным вечером, Петеньку усадив перед отворенным окном.
– Матушка, а тут одна только грамота, а я видел, Фролу отдавали больше…
– Петя! Что отдавали, то по хозяйству, нас не касаемому. А сие – от батюшки и Феденьки нам с тобою. Читай!
