Петька кинулся обнять её, получил обычное благословение на сон грядущий, и убежал, зажимая в ладони безантин. Так уж вышло, что остался Пётр Басманов теперь один за хозяина внизу, на мужской половине. С этой зимы обитал в сенях гридницы142 Терентий, из Буслаевых, взятый в дом для услужения всякого, а особенно – Петру Алексеичу в компанию. Малый был на зиму его старше, здоровый и самостоятельный. Обучался теперь грамоте и другим учёным премудростям вместе с ним, а взамен, на правах товарища посвящённого, разделял с Петькой те таинства отроческие, в которые женскому сословию, как вырастает сын из первого семилетия да постриг проходит, мешаться не полагается.
С поклоном вошла Наталья, помочь боярыне на ночь приготовиться. Принесла из сада охапку травы молодой всякой, и полыни обязательно, и принялась привычно и неспешно расставлять зелёные снопики по баклажечкам на окна, а остальное боярыня сама приспосабливала за оклады образные и дверные и оконные наличники.
– Спаси и сохрани, Матушка-Пресветлая Богородица, Совушка-Макоша Всеведущая… – шептала, поправляя свечки и масла в лампадки подливая, Арина Ивановна. Наталья уж привычна была к приговорам и повадкам своей госпожи, всякую весну и осень творящей то, что в миру ведовством называлось.
– Девушки на завтра просятся в берёзки хороводить…
– Ну что же, пусть идут, веселятся. Их праздник! Только уж ты упреди их, Наташа, чтоб от гостей сторожились. Не ровен час, не своё счастие звать примутся. Так ты у меня умница, родная, вот и растолкуй им, чтоб кукушку крестили143 впрямь без чужих глаз, – Арина Ивановна устроила последний пучочек свежей травы-медуницы с молоденькой крапивой в поставце медном у своего изголовья, обернулась к притихшей Наталье, полыхнув тёмным огнём продолговатых зелёных очей своих, за которые её и восхваляли, и опасались… Медуницу не брали обычно – она, сорванная, не проживала пути из лесу до дома, увядала, точно в укор жадному жестокому человеку, её сорвавшему. Но у жены воеводы в тереме высоком жила, и день целый после цвела, точно в забытьи, и после такую медуницу высушивала Арина Ивановна среди крапивных веничков для своих снадобий.
– Чесноку принести назавтра, Арина Ивановна?
– А как же. Конечно, неси. И девушкам скажи вересу прихватить в достатке, как назад пойдут. Знаешь, Натальюшка, всё душе спокойнее, когда по праву делается…
Мягкий порыв вечернего ветра стукнул ставней. Арина Ивановна, начав распускать косы,
подошла к окну на близкий мягкий клик совы, выглянула в сыроватую душистую хвойную тьму, и замерла. Тёмные шелковые пряди пали на дубовый широкий подоконник, улеглись большими кольцами, точно спящие ласковые змеи… Лицо её светилось в лёгкой полутьме яснее рубахи ночной.
– Фрол, ополоумел ты! Куда на ночь?!
– Да что со мной сделается, не блажи, Марья. Пойду гляну, всё ль в покое. Ложись, – заткнув за пояс топор, приказчик вотчины Басмановых отодвинул слегка жену с порога, шапку на бровях поправил, удаляясь в ясную ночь.
Наутро хохот лёгкими воробышками порхал в светлице. Княгиня-матушка дозволила гулянье, да и погодка славная выдалась. Наряжались чуть ли не в приданое, в сарафаны яркие лучшие, повязки свои девичьи вынули праздничные, бисером и жемчугом расшитые, с атласными и шелковыми лопастями, и накосники144, за зиму наготовленные, вплели, гордясь. Да и всё имение кипело новостями и оживлением – гости московские тут не часто бывали.
– И мужики взволновались, чего там, а уж бабьё и подавно! – Фрол усмехнулся, поправляя ус. – Ну а что нам теперь, матушка, делать?
– Да что, Фрол Фролыч, лён надобно порядком выпестовать… Хлеба нынче не видать, говорят. А и как тут угадаешь, твоя правда, что ветер принесёт! Дождь благодатный, или мор чёрный…
– Может, и пришлых в наём принять понадобится, матушка. Справимся сами, как думаешь? А наших-то, боевых, похоже, пока Алексей Данилыч при себе, значит, в Москве оставляет.
– Возьмём, коли придётся. А быть ненастью… Вокруг тьмы такие…
– Бог поможет! Коли сами не оплошаем.
Они так толковали неспешно, а Петька подслушивал. Девицы теремные все вольно отпущены сегодня были, и с узелками снеди, пирожками с луком да яичницей, на весь день отправились, и за ними парни следили, как всегда, запасаясь заведомо гостинцами повеселее для подружек – орешками, яблочками в меду и прочими соблазнами, а кто постарше – и пивом в туесах, да только Петьке это не интересно было. Вот чуть позже, как свистнет его Терентий, племяш Буслаевский, так и пойдём подглядывать… Там будет, за чем. А пока пигалицы верещат и хороводят, простодушно-хитроватые взоры пряча и от подружек даже, и до Троицы клянутся в верности, а после, в Духов День, в воду спустят все клятвы свои, там и глядеть не на что… А вот попозже, ночкою да под кустами, ой, много чего можно было углядеть, от чего сердце грохочет везде, и жарит внизу непотребно…
– А тебе кто нравится? – спросил Терентий, отодвигая ветки густого орешника, и придерживая Петьку за плечо, на всякий случай.
– Алёнка!
– Она ж просватанная…
– А чо ж не женятся?
