Про Анну Романовну и говорить нечего, плакала чуть не навзрыд, поднимая дочь с колен и не в силах отпустить от себя. Свахи придерживали её, бормоча уговоры-утешения… А князь Василий, взявши дочь за руку, возложил её на запястье жениха, вручая при всех сокровище своё будущему мужу, а перед тем легонечко, едва-едва опустил на склонённую спину её петлёю сложенную плеть: – Была над тобою, дитятко моё, воля родительская; а теперь отдаю тебя в волю мужнину… А ты, зять дорогой – бери её, береги! Корми, пои, одевай, по дому работать отправляй. У меня умна была, а ты теперь учи, как разумеешь, – и плёточку ту Федьке отдал. Тот принял с низким поклоном, с заверениями, что за доверие благодарен, но научать-наказывать жену с любовью намерен только, и в плётке не будет никогда надобности… Княгиня, горестно прижимала платок к заплаканному лицу, и бормотала тихо, чтоб никто не услыхал, что зятю её самому наука ещё нужна, куда ему молодуху воспитывать… И глянула, как бы извиняясь и сожалея, в сторону отца и сына Голицыных.
Наперебой пошли напутственные слова от старших гостей, и подытожил затянувшееся было прощание тысяцкий по-воеводски зычно: «Ну, с кем венчаться, с тем и кончаться!». И хлопнул чарочку.
Свахи снова навесили на невесту непроницаемый кружевной покров, и Федька осторожно и медленно повёл её сперва по кругу в доме, посолонь, и – к порогу. По пятам за ними шла песня, самая последняя из плачей. Рука княжны мелко подрагивала, и он легко, чтоб не испугать, накрыл её другой ладонью, по-прежнему пальцев не касаясь. Послышался слабый вздох.
Шаг, ещё шаг, и ещё, не оборачиваясь боле, приближались они к выходу в сени, а потом и с крыльца. Там, на дворе, уже всё готово было выдвигаться к церкви. Случился маленький вихрь – это кто-то из девушек кинулся обратно в горницу, чтобы захватить со стола КрАсоту, с которой уже разобрали невестины дары. Чуть было не оставили!..
«У ворот береза стояла,
Ворота ветками застлала,
Туда Варенька въезжала
И верх той березы сломала.
Стой, моя березонька,
Стой теперь без верху. -
Живи, мой батюшка,
Теперь без меня».
Свёл, усадил невесту в царскую повозку, рядом со свахой, посажённой матерью и подружками, где её сразу закутали в обширную соболью шубу. Сенька держал под уздцы Арту, которому не нравилось, похоже, чуять на себе мальчишку, зато Федя Захарьин счастлив был, и почитал себя, как и закадычный друг Иван, одним из первых на свадьбе лиц с важнейшей задачей484. Не говоря уж о счастье на такой знатном аргамаке посидеть. Поменявшись с ним, Федька взлетел в седло радостно заплясавшего Атры. Выглянувшее из марева бледное солнышко принялось играть в зеркальной позолоте и серебре богатого конского убора, чалдаров, черпаков, ножен, каблучных подков, обойной бахромы с кистями на всём поезде, в серьгах и ожерельях, бусах, монисто и кольцах, в глянце мехов и цветной парче, в дрогнувших вразнобой бубенцах и колокольцах, в улыбках, чарках и кружках, фонарных стёклах, цветных шелках ширинок подносов с горами кудрявого хмеля, в начищенной до блеска шерсти лошадей, в окладах образов, что помещались впереди в повозке отца Феофана вместе с крестом. Прояснилось, весной и сырой землёй повеяло, глядельщики разгалделись, точно галки, собаки оживлённо лаяли, всё стронулось с почином тысяцкого «С Богом!!!».
За воротами, отъехав, княжна откинула с лица покрывало и обернулась – взглянуть напоследок на отчий дом. И уронила-отпустила по ветру платок, прошептала заговор на прощание со всеми бедами. Подхваченный холодным порывом, он, как живой, неровными порханиями улетел куда-то в крону почти облетевшей яблони за забором большого сада Сицких. Княжна ахнула – шалый ветер вмешался, и не туда, куда надо бы, не за околицу родимого дома горести-то её вынес! А запутался где-то в ветках, не разобрать, то ли их, то ли уже уличных… Но очень скоро он стал невидим за крышами и деревьями, улица повернула, поезд ускорился так, что им в повозке оставалось только покрепче держаться.
