Запели «Виноград», готовясь проводить молодых из дома, обширно, победно даже, величаво, и потоком солнечного горячего славословия вдохновило всех. Смотрели на молодых, радовались, словно красой и согласием своим они землю озарили, на радость вдохновили, пели вместе «Дай им Бог совет-любовь! Дай им Бог совет-любовь! Во совете во любви до ста лет прожить! Во совете во любви хорошо пожить!»… А княжне увиделась та Купальская «дикая» луговина у реки, привольные игрища там девок с парнями, за которыми смотрела тогда издали в сладкой жути и зависти. Сколько там кипело всего, глаза встречались и руки, мелькали босые ноги, развевались волосы, венками смелые одаривали полюбившихся, а после, в просторном малиновом сумраке, становились в общем хороводе друг против друга, избранные, любовию и жаждою счастья от всего мира отделённые и тайно уже меж собой сговорённые. А кто не в сговоре, тому волюшка покуда, значит! И дорога впереди долгой, нет ли – о том не думается,– а только полной радости видится, как на лугу в этой светлой ночи. И заводили «Виноград», как хвалу себе и поре свободы, сильной юной радости! На свадьбы загадывали… И ряд парней, подойдя к ряду девиц напротив, чинно разом кланялся им в пояс, отходил, под вечную величальную, стояли и пели, прямо и гордо, смотрели в глаза друг другу, а после – подходил ряд девушек, и тоже кланялся, единым неспешным душевным поклоном, и распрямлялись с улыбками торжества и лукавства, плавно, как стройные берёзки или сосенки. «Ими люди дивовались! Ими люди дивовались!», да и как не подивиться на благолепие такое! А сейчас все ею с женихом любуются, им хвалы воспевают и в любовь войти призывают. И всё свершилось внезапно само собой: прожила до венца, в светлице сидючи. И не довелось ни единой весны с ним при всех попереглядываться, тайком по рощице погулять, да чтоб влюбился накрепко, загадать, а летом – так же вот, как сельские, или посадские, побеситься-покуражиться в общем хороводном празднестве, безоглядно, и чтобы все уже прознали про их любовь, и чтоб завидовали им, может, даже и разлучить кто желал; а они поклялись бы неразлучны быть, все препоны одолеть, как в тех сказаниях, и взявшись за руки, одни ночью ушли бы на берег в Купалу, и говорили бы там про то, как тяжко ждать разрешения судьбы и как желается им век вдвоём пробыть… А сейчас взглянуть на него нельзя, а только гадать, как он на неё посматривает, мимолётно, тоже пока осторожно. Об чём размышляет, чего хочется ему, когда непрестанно им отовсюду пожелания любови льются мёдом? Правы подружки – такого красой не удивишь… Было меж ними совсем немного писем написано за год этот, хороших, ладных, пусть и простых, безо всякого потайного смысла. И как бы с душой. А будет ли он, лад, наяву, кто знает…
– Да, хороши! – молвил тысяцкий. И кто-то из старших, со слезой в горле, рядом кивал: – Эх, да, Петрович… Как вспомнишь! Молодые ещё были, лёгонькие, пузов не отрастили!.. Внове всё казалось! Забавно, неведомо! Эхх!.. Божечки! До чего хорошенькие…
Стоял в задумчивости среди гостей невесты и князь Василий Голицын. Не мог отказать в приезде, настоятельно приглашали его, с отцом-князем, давнего друга семейства, Сицкие на дочернюю свадьбу. Вот только горько ему сейчас стало невыносимо… Тут подружки окружили княжну Варвару, и опять показались слёзы, а девушки восклицали наперебой: «Прощевай, милая подруженька! День плакать – а век радоваться! Дай Бог под злат венец встать, дом нажить, детей водить!». Княжна Марья как не старалась весела быть, а тоже расплакалась, обняв её напоследок.
В ответ невеста отдаривала подружек дозволением крАсоту разбирать…
Пора было невесте с домом родным прощаться. И сейчас, в тяжкую эту последнюю минуту, печальный вид Голицына никому в глаза не бросался, все стали серьёзны, сочувствуя молодой и жалея растроганных родителей. Даже князь Сицкий не сдержал влагу в покрасневших глазах, когда дочь кланялась ему в ноги, а песельницы тоскливо выводили за неё, обречённую безмолвствовать: «Спасибо, батюшка, на негушке, на красном платьице!».
«Подойди, матушка, ближе всех –
Поклонюсь тебе ниже всех,
Кудри по земле расстелю,
Ноженьки слезами оболью»…
