Мчали со свистом и криками «Поберегись!», весело разгоняли плётками по сторонам зевак, упреждали встречных скачущими впереди слугами в одеждах золотных посторониться, лихо заворачивали, так, что несколько раз чуть не завалились набок и не сцепились телегами. Развевались, реяли ленты, лисьи с волчьими хвосты под дугами. Застопорились только у кладбища на заречной стороне, чтобы подружки туда, за границу, разделяющую мёртвых и живых, забросили ёлочку, а тысяцкий с большим боярином – выплеснули по доброй чарке вина, с молитвами о благе всем, о милости и помощи и от Всевышнего, и от пращуров, коих помянули. Замедлялись ещё по всей дороге, когда жених отставал от своего поезда, ехавшего первым, чтобы проверить, благополучна ли невеста. «Не подменили ли снопом по пути», как шутили, крестясь, поезжане. За неё отвечали сваха и подружки. Сама же княжна, оглохнув от грома и гама этой безудержной езды, слегка испуганная, утомлённая донельзя тряскою и заносами на поворотах (хоть и устлана была вся полость сидения подушками, мехами и всякими мягкими коврами), не чаяла уже, когда это закончится, и вся обратилась в терпение. Федька улыбался ей, приближаясь, но видела ли княжна его ободряющую весточку, то не известно было. На эти перерывы в общей скачке становилась слышна часть долгого оградительного моления, что дружка всю дорогу читал непрерывно: «Ой еси, Государыня Царица Небесная, Пречистая Мати Божия, закрой, защити князя молодово ризою нетленною, и тысецкого, и кнегиню молодую, и сваху княжею, и бояр, и весь поезд!».
У храма толпился народ, одни выходили с литургии, другие, прознав про большую княжью свадьбу, собрались смотреть. И загодя нанятые убиральщики – ведь три десятка лошадей стоять тут будут целый час, а после в храм не пролезешь, потому прибирать за ними сразу нужно. Для убиральщиков день был хорош: большая свадьба – большая выручка, ещё и сверху дают, выпить хмельного за здравие молодых. Тут же и нищие, калики и прочие убогие сгрудились, как всегда. Отец Феофан удалился во храм переговорить с тамошним настоятелем, с которым вместе было условлено вести венчание, поезжане жениха раздавали деньгу, да расчищали место для хода новобрачных. Вышел с певчими и протоиереем Мефодием, которому надлежало жениха с его провожатыми ввести в храм первым. А за ними уже Феофан поведёт и оставит с ним рядом красу-невесту. Как раз княжна успела отдышаться, а сваха с девушками – поправить её убор под покрывалом и овеять личико свежим платком, подбелив и подрумянив немного. Вся эта нескончаемая суматоха грозила перелиться в ней в усталое отрешение, есть не хотелось совсем, только воды глотнуть, что припасли для неё заботливо. С неким смятением души перед строгим церковным действом, где ей быть на всеобщем виду, она подала руку жениху, приглашающему сойти с повозки на узорную дорожку ковра, раскатанного до самого крыльца. И, как только она ступила, мерно зазвонил с вышины венчальный колокол. Все обратились к храму, крестясь и кланяясь. Медленный вдумчивый звон набирал голоса, ширился, заполняя собой всё снаружи, и, проникнув в беспокоящийся разум её, вдруг изменил всё. Отстранённая от всякой суеты красота вздохнула в ней и начала расцветать каким-то блаженным, навеянным свыше, нездешним успокоением. Сознанием несравненности происходящего, благоговейного преклонения перед тем, что сейчас случится, раз – и навсегда. И твёрдость поданной ей для опоры руки, и горделивая уверенная стать того, кто шёл рядом, часто поглядывая на неё, его едва заметная улыбка ободряющей нежности – показались не совсем чужими, и стало даже приятно, волнительно так, странно, что именно этот ослепительно сияющий некто и есть тот «суженный твой Федя», которого несчётно раз призывало и изгоняло прихотливое воображение… Во плоти он шёл рядом, справа, вот сейчас, чтобы вместе с нею вскоре стать на белом полотне против алтаря, точно на белом облаке, и вознестися в чертоги поднебесные… Звон смолк долгим отзвуком.
Вошли, кому надобно присутствовать. Разошлись по сторонам, отступив от молодых, стоящих посреди красного ковра, пока ещё в притворе. Внизу, у крыльца, ясельничий с помощниками остались приглядывать за конями и за порядком, не замышляет ли кто недоброго учинить: подклада какого порченного, заговора произнести, или подкинуть беса в виде бочонка с квасом, вороны, чёрного щенка, веника – да чего угодно. Также нельзя было допустить никого пройти либо проехать между повозкой невесты и аргамаком жениховым. От такого беды бывали неописуемые, разлука или несчастная жизнь молодым, нелюбовь, бесплодие…
