Но и в молодой Княгине случилась перемена большая… Хоть и молчала она пока, скромно выслушивая заздравные речи, наобнимавшись после разлуки с прибывшими матушкой и батюшкой, с братьями, и с подружками милыми, но не укрылось от взоров их, как исполнена она тихого довольства, особой, улыбчивой в себе уверенной гордости, и как успела уже с мужем поладить. Так же сидели они рядом чинно, друг дружки не касаясь, и переглядываясь мимолётно, и поднимались разом, как восклицали за столом, что горько питьё-то, горько. Но тут вот и было, на что заглядеться. Вмиг сладко делалось. Так что расспрашивать её ни о чём не требовалось – любому внимательному глазу и так было очевидно, что сладилось наилучшим образом. Да и кушала она хорошо.
Как настал черёд ей показывать свою кротость и умения, уже ничего, кажется, она не страшилась, и старалась поспевать, и даже смеялась со всеми, когда выходила промашка. Мужнина родня с гостями куражилась, да не зло, и никто за водой к колодцу её не слал, а лишь заставляли подносить проворно бадейкой из сеней и разливать по кружкам, а сами тут же всё обратно выливали да кричали, что пусты кружки. Налили на пол мимо, не без того… С полу же мести серебро пополам с соломой было трудно, одно от другого отделяя, но занятно, и тут ловкость и поворотливость, и привычка носить черевики с высоким каблучком, сослужили службу княжне: во всём красном убранстве нелегко было мести не только подолом, но и веником, нагибаться да улыбаться. Всё же при восьми пудах в теле ей бы такого, думается, не исполнить, как бы матушка с тётками не горевали о её худобе.
Много всего было: показывалось всё приданое, дарились подарки стороне жениха, а после – от них семье невесты, и конца тому было не видать. Но и это завершилось. И отпустили молодых, как начало смеркаться снаружи, и полетели там, за чуть запотевшими слюдяными окнами, хлопья белого пуха от небесных лебедей. Застолье оживилось – многие как раз к этому часу очнулись, поправили здравие возлиянием и угощениями и желали веселиться. И опять начались хороводы, песни, пляски и галдёж. Кое-кто припоминал вчерашние проказы и нелепицы, пока что смешные только…
Федька же, как помогли им разоблачиться, проверили всю постель и каждый угол и оставили одних, упал в белую перину, позвал: «Жена! Пьян я, утомился что-то, любезная моя, не приляжешь ли рядом, не обнимешь ли?». Прилегла, обняла… Да так они и уснули оба мгновенно, сами не заметивши того, точно качаясь на волнах в большой мягкой лодке.
– Что-то тихо совсем у наших молодых…
– Дай, гляну… – обе свахи на цыпочках прислушивались у двери. Вместо дружки и ясельничего, сегодня свободных от охранных своих обязанностей, и навёрстывающих теперь вовсю. – Спят!.. Точно агнцы святые, как есть… Обнявшись и спят… – Анна Даниловна умильно прослезилась, и обе поспешили воротиться к столу, чтоб нашептать о том родителям. Их же у опочивальни сменила нянюшка, устроившись на кушетке в углу в сенцах, в шалях и подушках, подремать…
Как-то совсем уж суматошно и пёстро пробежал и третий день.
Княжна воротилась в свой дом, и всё там оставалось прежним, только огромные столы в белых скатертях и множество повозок на обширном подворье было необычным. И толкотня в кухне и всех сенях. И ещё то, как встречали её, под руку с мужем переступающую родимый порог. Как самую дорогую, но – гостью… Иконами, поклонами, хлебом-солью… И величанием уже иным. И грустно сделалось, но глянула она на твёрдую улыбку в углах ярких губ своего мужа, на его открытый прямой и смелый взор, на учтивость повадок его, и сладко назвала его в мыслях «Федя мой, Феденька, мой!». И передумала печалиться, на потом оставила все воспоминания свои.
Матушкой дозволено ей было подняться к себе в светёлку и побыть там немного среди подружек, как прежде. Кто знает, возможно, в последний раз вот так вместе. Нянюшка пошла с ними. Потому и говорить ей самой не пришлось, а им – не с руки было её расспрашивать, неловко при няньке, и вроде оказалось не о чем побеседовать, кроме как описать ей вчерашний утренний приезд жениха с поезжанами.
