— Сказал, чтобы деньги в Митаву мои людишки доставили, голландскому негоцианту Вандеркисту, в мешочках с дукатами и дублонами, или иной монетой доброй. Но я отказался один бежать, и попросил чтобы он со мною всех генералов отпустил. Данилыч подумал немного и согласился — на пять тысяч рублей каждого оценил, и уговорились, если кто не в силах уплатить будет, то я за него деньги необходимые внесу в полной мере и в течение месяца в Митаву все деньги доставлю.
Алексей ахнул, князь Долгоруков побагровел, а Шидловский нахмурился, и его лицо приняло плаксивое выражение. Шереметев же продолжил свое повествование:
— Поклялся я как на духу, божьим именем и честью родовой, что выкуп за всех вовремя уплачу и в полной мере. Ведь я фельдмаршал, и за своих генералов отвечать полной мерой должен. Вот ночью, когда гвардейцы на прорыв пошли, и стрельба вокруг учинилась знатная, люди князя с поручиком, из его лейб-регимента, нас всех на коней положили, якобы связанных, но от пут освободили. А как лошади в реку вошли, я, как и другие генералы, с них соскользнули, и в камышах скрылись, а с нами и драгуны спрятались. Обещал их всех на службу принять твоему величеству, и препон им чинить не будут, как и на прошлое пенять.
Шереметев с невысказанной мольбой посмотрел на Алексея, и тот правильно понял его взгляд. Дезертирство «папеньки» служивых поощряли повсеместно, оттого стрелецкие войска росли как на дрожжах.
— Ты фельдмаршал, Борис Петрович, и тебе решать, кого в армию мою брать или отказать. А служивым за спасение тебя и генералов моих по рублю можно выдать…
— Зачем им эти деньги, государь, — произнес нахмурившийся Долгоруков, — я им перстни свои отдал как награду, да и другие тоже отдали. Жалко, конечно, но я пообещал выкупить их за тысячу рублей, фамильные все же. Вот, уже вернул, сполна все выплатил, взял из войсковой казны, — князь показал увенчанные перстнями пальцы и добавил:
— Я в Москву уже гонца отправил — деньги к вечеру все возверну. Как и Борису Петровичу половину его заклада отдам — негоже ему одному такой большой выкуп в двадцать тысяч рублей платить. Мы, Долгоруковы чай не бедные, и червонцы найдем. И не спорь со мной, Борис Петрович — тут родовая честь важнее — не может, чтобы за графа Шереметева выкуп больше был, чем за князя Долгорукова. А так двадцать тысяч рублей поровну поделим, и никому не обидно будет.
— Не двадцать, а пятнадцать, — отрезал Шереметев. Лицо старика побагровело, но все прекрасно понимали, что Долгоруков не уступит даже в малости. И тут же пояснил:
— Ты ведь за себя пять тысяч платить будешь, и еще мой выкуп наполовину, а сие по десять тысяч. Неравные доли получаться. А так по двенадцать с половиной тысяч — и все поровну, Василий Владимирович! Ты княжеского достоинства знатного, но я граф и фельдмаршал!
— Ты прав, Борис Петрович, лучше меня считать умеешь. Это я с арифметикой с детства мучился.
Долгорукий поднял ладони, демонстрируя оппоненту покладистость. Боярская склока не состоялась, видимо оба решили уступить друг другу, чтобы обид не случилось. Шереметев, правда, добавил:
— А я перстни свои Данилычу подарил, жаль, что насчет выкупа не согласился — памятны они для меня. Но да ладно — зато пять генералов с бригадиром спаслись. Жаль Шлиппенбаха и князя Гагарина — теперь участь горшая их ждет, если «подменышу» в руки попадутся.
— Придумаем что-нибудь, — отдавать своих генералов Петру на растерзание Алексей не собирался. И быстро произведя подсчеты в уме, бодрым тоном подытожил:
— Меншикову нужно выплатить ровным счетом пятьдесят тысяч рублей — это он неплохой куш сорвал. Видимо, действительно решил когти рвать в Голландию — ибо стоит царю Петру узнать о его «негоции», а ведь мы о том поведать с легкостью можем, то не жить ему…
— Отбрешется, государь, ему не впервой, — пробасил Долгоруков. — А не красть он не может — в воровстве зачат и рожден, и в воровстве живот свой окончит. «Подменышу» какую-нибудь историю жалостливую придумает, что все его оклеветать хотят, и будь уверен, царь-батюшка, помяни мое слово — еще десять тысяч от него получит, никак не меньше!
— Шестьдесят тысяч урвет, шельмец, — Алексею было не до смеха — теперь он воочию убедился, как проворачивал свои делишки «светлейший». И поймал отчаянный взор бригадира — казак чуть не плакал. И тут же, видимо решившись, бухнул, словно камень в воду кинул.
— Прости, государь — ты деньги обещал за спасение фельдмаршала Бориса Петровича и генералов. Так я Меншикову обещался отдать двенадцать тысяч рублей, если он живыми всех отпустит, и предателей выдаст — князей Волконского и Голицына. Слово этому татю дал и саблю целовал. А еще худо, что черкасам моим шесть тысяч рублей обещал за спасение — по уговору с Меншиковым той бой так повели, чтобы коней с пленниками в реке и оставили, дабы они сбежать смогли. И что мне сейчас делать — восемнадцать тысяч золотом! Где мне таких деньжищ прорву взять?!
