Чудом удалось избежать следствия с неизбежной дыбой, благо князь-кесарь Федор Юрьевич был к нему дружески расположен. Причем настолько, что спустя десять лет отдал свою дочь Ирину замуж за его сына Василия. И этот брак привел Петра Алексеевича в гнев — молодожена сослали в Англию учиться корабельному делу, сам Василий Петрович несколько месяцев бил сваи на строительстве Петербурга, а его жена Прасковья Михайловна, урожденная княжна Черкасская, стала прачкой в портомойне, где ее всячески оскорбляли и унижали.
Помог Меншиков, которого всячески стали упрашивать князь-кесарь и генерал-адмирал Апраксин, которого попросил брат Борис Петрович. Данилычу отказывать было не с руки — иметь личным врагом Федора Юрьевича то еще удовольствие, всем было прекрасно известно, чем занимается глава зловещего Преображенского Приказа. Так что ссориться с таким человеком себе дороже, тем более «светлейшему» генерал-адмирал пообещал дать подряд на строительство линейных кораблей. Видимо, Меншиков тщательно прикинул возможные прибыли, потому что к делу подошел ответственно, и стал всячески смягчать «мин херца» к своевольным «отступникам».
И добился чуда — всего через три месяца царь смягчился и дал прощение. Однако Петр Алексеевич никогда и ничего не забывал, да и не прощал провинившихся перед ним полностью. По большому счету всегда старался напомнить о прежних грехах. В издевку назначил Василия Петровича командиром Ингерманландского фузилерного полка. Себе на голову, как выяснилось — за пять лет солдаты крепко зауважали своего полковника за справедливость, и когда стало известно, что царевич Алексей стал в Москве царем вместо преданного анафеме отца, немедленно приняли его сторону. Еще бы им этого не сделать — родственные связи учитывались всеми в первую очередь, а они у Василия Петровича были очень серьезные.
Молодая царица Екатерина, урожденная княжна Ромодановская, приходилась родной племянницей жены сына Василия, что была для нее теткой, а для него самого невесткой. А родной дядя молодого царя был в свойстве с сыном — у них женами дочери старого князя-кесаря, приходившиеся правителю Москвы сестрами. Старший брат, фельдмаршал Борис Петрович назначен царем главным воеводою, командующим армией.
Так что служивые все взвесили и дружно примкнули в почти полном составе к мятежу своего полковника против Петра Алексеевича. Правлением «старого государя» очень многие были крепко недовольны, и это еще мягко сказано. И с его наследником, ставшим московским царем Алексеем, вторым этого имени, связывали все свои надежды.
Однако пойти на соединение с войсками старшего брата фельдмаршала, Василий Петрович не смог — зато сел в осаду в Шлиссельбургской крепости, и держался в ней с марта. Древняя новгородская твердыня Орешек закрывала вход в Ладожское озеро своими каменными стенами с шестью башнями. Надежно так перекрывала исток Невы, держа под обстрелом своих пушек оба берега. И что самое плохое для Петербурга — мимо нее в строившийся город, ставший столичным, шли по Ладожскому озеру поставки всего необходимого, особенно продовольствия.
Момент оказался самый удобный — перейдя по льду в крепость, полк продержался в ней до начала ледохода, во время которого вести военные действия никто не стал, тем более царь Петр Алексеевич убыл в Тверь, откуда стали приходить известия и слухи. Настолько ужасные, что в них бы никто не поверил — но тут поневоле приходилось. Гневливый и жестокий характер самодержца осажденные солдаты знали достаточно хорошо, как и то, что кровь пролить для него в удовольствие.
В крепости укрылись почти две сотни дворян из числа тех, которым угрожала расправа со стороны взбешенного бунтом царя. Тут были Долгоруковы, Лопухины (один из которых командовал шнявой), Салтыковы и многие другие, хватало и Шереметевых — в «милости» Петра Алексеевича не верилось, потому бежали с женами и детьми.
За два месяца подготовились к возможному штурму как могли, благо пушки с запасом пороха имелись. С продовольствием последний месяц проблем не имелось — мимо крепости в Петербург нескончаемой вереницей плыли дощатники с разными грузами, и с пару десятков направили к пристани — с порохом, оружием, пушками, всяческими припасами. Шереметев пропускал в столицу все, прекрасно зная, какую нужду испытывают жители. Однако последние две недели суда стали редкими — подвоз с Волги прекращен, и население уже принялось затягивать пояса.
— Никак переговорщик направился…
Василий пробормотал себе под нос, видя как от сооружаемых шанцев, на которые уже установили осадные орудия, отплыла лодка под белым флагом. Полковник прошел в башню, спустился вниз, дошел до ворот — они были приоткрыты, везде стояли крепкие караулы. Тысячный гарнизон, вдвое больший, чем имелся у шведов во время осады, да еще с сотней пушек, и стал тем весомым доводом к тому, что осада Шлиссельбурга велась вяло, больше для отвода гневных царских глаз. А еще были перебежчики, что сообщали о плохом настроении в полках петербургского гарнизона — воевать со своими никто не хотел.
