Всем хуже горькой редьки, до смертной икоты, надоел город, возводимый по прихоти царя на чухонских болотах и речках с ручейками, со скопищами комаров, скверным питанием и вечными болезнями, от которых людишки мерли как мухи.
— Никак сам Яков Вилимович пожаловал лично?!
Василий Петрович узнал сидящего в лодке генерал-фельдцейхмейстера русской армии, выходца из Кукуйской слободы, потомка королей Шотландии из рода Брюсов…
— Здесь и дадим войскам «папеньки» генеральное сражение, не устраивать же уличные бои в собственной столице. Что-то мне не хочется жечь Москву, она и так в истории несколько кошмарных пожаров пережила. Зачем мне еще один устраивать?!
Алексей рассматривал обширное Преображенское, по сути, родину царя Петра Алексеевича, где он провел свои детские и юношеские годы, когда его из Кремля вначале царь Федор, потом царевна Софья вместе с маменькой вытурили. Огромная такая слобода, отнюдь не сельцо, с множеством солдатских казарм для «потешных» полков, с деревянным дворцом, с «шутейной» крепостью Прешбург, заброшенной после того как детские забавы перестали быть для подросшего царя-реформатора таковыми.
Пригорки с многочисленными рощицами и перелесками с ручьями и овражками, просторные луга и обширные поля, меж которыми вилась синяя лента Яузы, тот самой речки, что воспета в песнях. Именно где-то по ней Петр попробовал плавать на своем знаменитом боте, вот только размерами тот не вышел для сей речушки, которую переплюнуть можно, если сильно постараться. Но вот для замыслов самого Алексея это было как нельзя кстати — в качестве преграды Яуза подходила как нельзя лучше. И не только она — сама слобода должна была сыграть ключевую роль.
Сейчас она превратилась в огромный воинский стан — здесь квартировали выведенные из Москвы Измайловский и Коломенский полки. В них имелось шесть батальонов стрельцов, хорошо экипированных и вооруженных, достаточно прилично обученных — четыре тысячи бойцов, что своим видом напоминали красноармейцев Фрунзе перед штурмом Перекопа. Имелась и кавалерия — «Стремянной» полк в тысячном составе, да два полка переформированных драгун еще на полторы тысячи конных стрельцов.
Их подкрепляло примерно такое же число шведов, что перешли к нему на службу. Шесть полков инфантерии, правда, все в один батальон, зато каждый с генералом во главе. Да столько же конных полков в два неполных эскадрона, но опять же с заполненными сверх штатов генеральскими и офицерскими вакансиями. Нужно же было пристраивать всех к делу, потому что местом временного заключения большинства командного состава шведской армии, плененной под Переволочной после катастрофической для нее Полтавской баталии, была избрана именно Первопрестольная. Причем все семь тысяч бывших военнопленных являлись «природными» шведами, ведь большая часть пленных немцев, да тот же генерал Шлиппенбах, родом из ливонцев, охотно перешли на русскую службу сразу после пленения — обычная практика для всех европейских кондотьеров.
Примерно десятую часть в собранных здесь его резервах представляли артиллеристы и подготовленные егеря, которых именовали «стрелками» или «охотниками». Эти семь полнокровных рот должны были сыграть свою роль в грядущей схватке, как и сотня собранных пушек, которые сейчас лихорадочно устанавливали в полевых укреплениях, что спешно возводились согласно диспозиции, принятой вчера на совете.
Имелась и внушительная на вид подмога в виде десятитысячного ополчения, вооруженного как попало, от топоров с алебардами до фитильных стрелецких пищалей времен царя Ивана Грозного, но настроенного крайне решительно — москвичи тот еще народец, к бунтам привычные. Еще столько же ополченцев закрывало крепкими заставами и караулами земляные валы со всеми воротами и въездами.
Даже без ополчения собранные войска по своей численности не уступали армии Петра, что вышла из Клина и завтра должна была подойти к Преображенскому. Обязательно подойдет, ибо сюда направлялись колонны потрепанного гвардией корпуса генерала Балка — девять тысяч солдат и драгун, что отступили по тракту после неудачного сражения. Хорошо, хоть не в беспорядке — вдали столбом поднималась пыль от идущих колонн.
Все май был жарким не только по погоде, но и принес немало тревог, что не давали спать, и хлопот, от которых порой впадал в отчаяние!
Алексей спустился с высокого помоста, где было установлено креслице под навешенным пологом. Требовалось блюсти древнее благочестие — это «папенька» бы бегал и суетился, самолично устанавливал бы пушки, а ему сие не по чину — он взирал сверху за ходом работ и давал указания, которые немедленно доносили для управляющих. И сейчас, ступая по деревянным ступеням, он чувствовал себя заложником навязанных традиций.
