— На поминках выпили хорошенько, и, конечно, все вокруг Жукова кучкуются, — излагал Александр Николаевич.
— Нашёлся, Мессия!
— Маршал в резких выражениях отзывался о существующем руководстве Министерства обороны.
— По Родиону прошелся?
— Прошёлся. А потом по вам. Говорил, что недостойно вы его сняли, а чистым обманом, и если б он был в Москве, ещё б посмотрели… — Шелепин замялся.
— Чего б посмотрели?
— Посмотрели б, кто кого.
— Бузит, значит?
— Бузит.
— И дачи ему оставил, и машины, и обслугу, и почёт, — грозно проговорил Никита Сергеевич. — А он огрызается!
— Не ценит! — поддакнул Шелепин.
— У кого желчь во рту, тому всё горько! — зло выговорил Хрущёв. — Ты дом его слушаешь?
— Слушаю.
— И что?
— Раньше маршал был сдержанней.
— Вот умник! Я его что, должен по шерстке гладить? Он сам меня опрокинуть хотел, сам козни строил! Ну ладно, пусть бубнит, всё равно никто его слушать не будет! Держи меня, Александр Николаевич, по Жукову в курсе. Если не угомонится, мы его так отделаем! — повысил голос Председатель Правительства. — Понял я про Жукова, можешь идти! — закончил аудиенцию Первый.
Как только Шелепин ушёл, Хрущёв поднял трубку телефона и вызвал Брежнева.
— Жуков язык распустил, — сухо заговорил Хрущёв. — Говорит, обманом его сняли, ругает ЦК, меня чистит и всё такое. Ты его вызови и мозги промой, так чтоб понял. И с Буденным надо беседу провести, чего он всякую ахинею слушает, Жукову поддакивает, тоже хочет по мордасам схлопотать?!
— Переговорю с Буденным.
— Главное, Жукова пугани! А если откажется понимать, я его распну! — Никита Сергеевич сжал кулаки. — Ишь, распоясался!
— Не беспокойтесь, Никита Сергеевич, по-партийному разъясним, — пообещал Леонид Ильич, правда, ему совсем не хотелось в резкой форме беседовать с маршалом Победы.
— Можешь Суслова в помощь взять, он-то душу вывернет!
По снегу идти было трудно, за ночь замело дороги, путь от корпуса в столовку, бревенчатое здание рядом с въездными воротами, чистили с четырех утра уже третий раз. База отдыха «Солнышко» приборостроительного завода, носящего цифровое названием ВЧ 154/8, обнесенная условным забором, — в одном месте он от хилости и гнилости не только трагично покосился, но и завалился двумя пролетами наземь, — была опутана теперь непроходимыми и непролазными рядами колючей проволоки, вдоль которой неустанно расхаживали военные и милиционеры с собаками. Сначала говорили, что сюда для допросов свезли опасных преступников, и забор потому стали срочно чинить. Но кормежка — а это и обед, и завтрак, и ужин — готовилась совсем не по-арестантски, с пшеничным хлебом и маслом; и потом, сами сторожа исправно питались, а приём пищи подразумевает и разговор, иногда даже задушевный, ведь общение — есть суть человеческой сущности, так как лишь человеку, в отличие от всего живого, присуща речь. Вот и говорили, не умолкая, охранники, перемигиваясь с румяными поварихами, и выяснили, что носят в корпус, на который слесаря аврально приделали железные решётки и вставили металлическую дверь, столовские кастрюли с каче, — ственной едой, а вовсе не баландой, и у дверей передают эти кастрюли не зэкам в замызганных робах, не солдатам, а медицинским работникам.
— Они там в белых халатах, в белых масках, белых шапочках и с перчатками на руках разгуливают, ну точно приведения! — смеялась самая дородная повариха.
— Словно белены объелись! — заливалась гортанным смехом вторая.
Но к вечеру настроение в столовой упало, узнали они, что за стенами корпуса лежат неизлечимо больные люди, которых доктора никак не могут спасти, и сами от приступов этой неизлечимой болезни иногда помирают. Наутро кто-то произнёс страшное слово — эпидемия! И тут похолодело всё внутри у смешливых женщин и бравых говорунов, пополз холодок под шинелями, и даже собаки овчарки, всегда благолепные к кухне и её обитателям, стали тоскливо поскуливать.
— Бежать отсюда надо, бежать! — тряслась от страха всегда румяная Таня.
— Да как ты убежишь, не пустят! — перекрестившись, проговорила подруга. — Я утречком вышла, хотела улизнуть, да не тут-то было! Трое с автоматами из леса навстречу выскочили и кричат: «Стой, стрелять буду!». Оказалось, в лесу второе кольцо охранников выставили. Заложники мы!
Таня обомлела.
— Сказали, если побежишь — убьём! — продолжала трясущаяся от страха работница.
