По дороге в Морозовку в «Волге» спустило колесо, водитель стал его менять и обломал баллонный ключ, пошёл спрашивать у шоферов другой, наконец получил, переставил колесо, так время потеряли и на дачу попали с опозданием.
— Сердишься? — спросила Люба.
— Я? Нет. Я Есенина читал.
— Ты какой-то усталый?
— Нет, нормальный, — Брежнев внимательно посмотрел на подругу. — Со мной ничего, а вот с тобой, что, Люб?
— Со мной?
— С тобой. Не лукавь, скажи правду. Ты ходишь какая-то не своя?
— Я устала, — вмиг погрустнела женщина. — Смертельно устала!
— Устала?
— Да.
— От чего?
— Устала от наших нелепых отношений, которые никуда не ведут. От всего устала — от тебя, от себя, — на глаза навернулись слёзы. — Ты хороший человек, Леонид, но я так больше не могу! Мне тридцать лет, это слишком много. Мне надо заводить семью, чтобы были детки, а я — и не с тобой, и ни с кем!
Он взял её за руку.
— Я измучил тебя?
— Я сама себя измучила!
— Не надо плакать, не надо! — успокаивал он. — Хочешь, расстанемся? Хочешь?
Она не могла больше сдержать слёз.
— Нам было хорошо вдвоём. Было? — держа женщину за руку, допытывался мужчина.
— Было, но раньше, когда я верила в любовь!
— Я люблю тебя, но я работаю день и ночь. Такая моя судьба! — он прижал её голову к груди и долго-долго держал так, ничего не говоря, а она беззвучно плакала.
В этот раз между ними ничего не произошло, он поцеловал Любу в лоб и отпустил, она была верной подругой, доброй, заботливой, настоящей. Настоящих друзей надо уважать, а настоящих женщин особенно. Леониду Ильичу стало грустно, он не любил терять хороших людей, не хотел их терять, но голос разума, очевидности краха их отношений, разлада душевной близости, неминуемо подступил — пора расставаться. «В конце концов, Люба найдёт себе спутника», — рассудил Леонид Ильич. Многие засматривались на статную машинистку, но зная брежневскую симпатию, не решались приближаться.
— Эх, жизнь! — пробормотал Леонид Ильич. — Всё равно путного с Любой не получится, перегорели!
Домой Леонид Ильич вернулся не поздно и очень печальный.
— Ты говорил, с бомбовиками у вас надолго, — такими словами встретила мужа Виктория Петровна.
— Сегодня по-быстрому управились, — объяснил Леонид Ильич. — Я приму душ, а потом залягу спать, — он быстро разделся и заперся в ванной.
Когда распаренный и причёсанный, муж появился, Виктория Петровн сообщила, что ему звонили по ВЧ.
— Кто звонил?
— Кириленко.
— Чего Андрею-то надо? — удивился Брежнев и поспешил к телефону правительственной связи.
— Леонид Ильич! Извини что беспокою, но дело так обстоит, что я должен тебя в курс поставить, — тараторил Андрей Павлович.
— Что стряслось?
— Как раз стряслось! По группе Дятлова.
— По чему?
— По дятловской группе, помнишь, туристы погибли, студенты?
— Помню. Но Нина Петровна никуда не поехала или что?
— Да, Нина Петровна на похороны не ездила, и это очень хорошо!
— Расскажи по порядку! — Брежнев уселся перед телефоном.
— На прошлой неделе патологоанатом, что вскрытие трупов делал, из окна выбросился.
— Помер?
— В лепёшку разбился. На асфальт грохнулся.
— Напился, что ли?
— Я сначала тоже так думал: средь бела дня сиганул человек с четвертого этажа, понятно, что пьяный! Но пьяный он не был, это достоверно известно. Тихий был, всегда общительный, спиртного в рот не брал. Врачи высказались — припадок помешательства мог случиться.
— Всякое, Андрюша, в жизни бывает. Странно, что он был не пьяный, трезвые люди сами из окон не прыгают, — заключил Леонид Ильич.
— Только это ещё не весь рассказ.
— Досказывай!
— Звонит мне Ермаш, если помните, он с самого начала расследованием по Дятлову занимался, и сообщает, что из Мурманского пароходства бумага нехорошая пришла, туда, в Мурманск, второго патологоанатома откомандировали. Одним словом, тот откомандированный патологоанатом зарезался.
— Да ты что?!
— Точно! Ермаш с начальником пароходства говорил и с другими тоже. Рассказали, что неделю был тот сам не свой, а потом взял кухонный нож и зарезался средь бела дня. Выяснили следующее: ходил себе человек на работу и ходил, как все, без опозданий, в коллектив вжился, даже женихался к местной буфетчице, все это видели, и она вроде была не против, и вдруг стал заговариваться, нести околесицу, придёт обедать, сядет на стул, глаза зажмурит, раскачивается как пьяный и полную ахинею несет. Девка из буфета взмолилась: «Уберите его отсюда!». Убрали, вроде успокоили. На другой день он снова приходит и на тот же стул. Он всё про шторм говорил, что будет волна со стоэтажный дом, и всех эта жуткая волна накроет. Он о волне людей предупреждал, говорил, что бежать надо, просто криком кричал! В последний раз его в койку медсанчасти положили, на ключ закрыли, а ночью он в туалет попросился. Утром хватились — нету! Бросились искать и нашли. Лежит он в туалете у стенки весь в крови и нож из груди торчит. И кровью на полу слово «Смерть!» написано.
— Ужас! — промычал в трубку Леонид Ильич и передернул плечами.
