— Может, из Ленинграда в Минск рванём, преподнесём белорусам сюрприз? Как, Анастас? — предложил Хрущёв.
— Можно.
— Ты, Лёнь, не протрепись!
— Ни в коем случае!
— Пошли, не будем поезд задерживать.
Хрущёв уже шагнул от машин к перрону, но вдруг остановился и обратился к Букину:
— А вещи мои где?
— Вот же! — Букин указал на офицера охраны, который держал хрущёвский чемоданчик.
Никита Сергеевич подозвал майора к себе и потянулся за чемоданом:
— Давай сюда!
Офицер отдал.
— Что я, барин? Сам донесу! — потряхивая кожаным чемоданом, заявил Хрущёв. — Теперь пошли!
Анастас Иванович последовал примеру и забрал свой чемодан у прикреплённого. Леонид Ильич заботливо держал доверенный ему Ниной Петровной сверток с пирогами.
Лёля приступила к занятиям в автошколе.
— Надо идти в ногу со временем! — заявила она мужу, тем более наверняка знала — папа машину купит. Пал Палыч Лобанов был очень привязан к приёмной дочери, всегда уделял ей повышенное внимание, возил по театрам, баловал подарками, ведь своих детей у него не было.
— Какой смысл колесами снег месить? — недоумевал Сергей. — Шла бы весной учиться.
— Весной я уже на машине буду ездить! — заявила Лёля, ей нестерпимо хотелось заполучить права и сесть за руль.
— Сейчас дороги скользкие, кругом лёд, на скорости рулить опасно! — переживал муж.
— Ничего не опасно! Скоро, Серёжа, я у тебя первоклассным водителем стану. В зиму натренируюсь, и буду заправски рулить!
— Дурость! — узнав о причудах невестки, высказалась Нина Петровна. — Нашла чему учиться, автомобиль — мужское дело!
Но Лёлю суждения свекрови совершенно не интересовали — пусть бубнит!
Зима была на исходе, солнце сделалось пристальней, ярче, днём, нет-нет, весёлые капельки сыпались с крыш, а значит, весна рядом! Но хотя и на пороге весна, природа изменчива, своевольна: сегодня — капель вовсю, а завтра горизонт заволокут тучи, посыплет, завьюжит — забудешь и про весну, и про солнышко, морозец к ночи как вдарит! — нешуточный морозец, крепкий.
Валечка поднялась с колен, последнее время, особо после больницы, стала она молиться прилежней, просила за Васю, за Светочку, за ребятишек. Письма от Васеньки получали не часто, а тут сразу две весточки принесли. Как вспоминала работница про Васю, больно сжималось сердце, был Василий Иосифович чуткий, ранимый, на подлости не способный, одна беда — выпивал.
— Господи, помилуй его грешного, вызволи! — просила старушка.
Поминала в молитвах она и отца его — Иосифа Виссарионовича, которого считала человеком от Бога — сердечным и совестливым, а кумира из него специально сделали, чтобы народ обманывать и его самого путать.
— Опричники постарались! — шептала набожная женщина, — сначала сделали кумиром, а потом страшилищем, он — святой! Ни разу за двадцать пять лет ни ей, ни другому работнику бранного слова не сказал, голос не повысил. Генералам, тем доставалась, а простому человеку — никогда. Все любили Сталина, и горничные, и повара, и истопники, и садовники.
Как же можно человека оболгать?! — перед иконкой крестилась Валечка. — Как же можно безнаказанно чернить? Разве Иосиф Виссарионович шиковал? Никогда не шиковал! Разве хапал обеими руками? Не хапал! Разве не любил русский народ? Любил, и другие народы у сердца держал, а его исчадьем ада представили!
— Бесы, бесы! — целуя образок с Угодником, шептала Валюта. — В людях он не разбирался, подпустил к себе самых подлых и самых коварных, которые друзьями прикидывались, вот и поплатился! — решила сердобольная женщина. — А он жизнью поплатился! Милый, любимый мой человек! — из глаз Валюши брызнули слёзы. Неожиданно она вспомнила зимний день 51-го года, когда Иосиф Виссарионович вернулся с отдыха. На отдых уезжал он в начале лета, а возвращался из Гагр под самый Новый год, ко дню своего рождения. Приехал генералиссимус тогда таким красивым, загоревшим, полным сил, улыбчивым. Вся обслуга это заметила и с одобрением шушукалась. В полпятого сел пить чай в столовой, пил и глядел на снег, на сугробы, ведь в тёплых краях откуда взяться снегу? А тут всё в снегу! Особо уважал Сталин чаёк с овсяным печеньицем, печенье и чаёк с молоком как раз Валя и подала. Иосиф Виссарионович тогда так ласково кивнул и совсем по-детски потянул из вазочки печенюшку. Глядя на благообразного приветливого человека, Валечка разрыдалась. Сталин встал, обнял работницу, стал утешать, а потом, поглаживая по голове, спросил:
— Валюта, кто тебя обидел?
А она пуще прежнего в слёзы!
— Что стряслось? — прижимая крепче, допытывался он.
— Вас жалко! — выдавила служанка. Никак не могла она унять слёзы, никак!
— Чего ж, меня? Смотри, какой я бравый!
— Я-я… — заикалась Валя. — Я должна вам кое-что сказать!
— Так говори? — Сталин не отпускал её из объятий.
