— Здесь не могу, здесь боюсь! — в страхе прошептала работница и отчаянно закрутила головой. — Давайте на улицу выйдем? — умоляюще попоросила она.
Сталин укрыл Валю тяжелой маршальской шинелью, на себя водрузил безразмерный армейский тулуп и шагнул к дверям.
На улице сыпал снежок Иосиф Виссарионович встал посреди террасы:
— Здесь не страшно, здесь говорить можем?
— Можем!
Почти неслышным, срывающимся от волнения голосом женщина произнесла:
— Когда вас нету, тут пьянки-гулянки закатывают!
— Где? — изумился Сталин. — У меня?!
— Да, тут, на вашей даче.
Иосиф Виссарионович вмиг стал серьёзным.
— Ты ничего не путаешь, Валечка?
— Ничего! — выдала служанка.
— Кто же без меня здесь гуляет?
— Начальник 1-го Управления охраны генерал Кочегаров, с ним наш комендант и другие генералы из Москвы.
— Какие генералы?
— Из охраны.
— Часто?
— Очень часто, почти через день. Они пьют ваше вино, мы за ними убираем. Они привозят с собой девиц!
— Девиц?!
— Да, и развлекаются с ними! Голышом по комнатам бегают, бесстыжие! — Валя опять готова была разрыдаться. — Ни стыда у них, ни совести! Даже в ваш кабинет пробрались. В кабинете б постеснялись!
Сталин был ошарашен:
— И все про это знают?
— Нас расстрелом пугали, если проговоримся! — вздрагивая от страха, призналась Валечка.
— Правильно, что рассказала, правильно! — Иосиф Виссарионович крепко её поцеловал. — Спасибо, родимая!
Валя жалко всхлипнула и прошептала:
— И вы мой родимый!
Сталин с негодованием смотрел на свой запорошенный снегом, растворенный в морозной дымке дом. Этот дом он считал убежищем, храмом Спокойствия, предназначенным только ему одному. Укрывшись в Кунцевских лесах, Хозяин всё реже бывал в Москве, на «ближней» он погружался в умиротворение и покой. Теперь дом был осквернен. Глаза вождя сверкнули.
— Давай, моя хорошая, вот о чём условимся, — Иосиф Виссарионович наклонился ближе. — Ты никому не говори, про то, что мне рассказала, вообще никому ни слова, ладно?
— Не скажу!
— Пусть это останется нашим секретом!
Валя пообещала.
Сталина тогда называли Отцом народов, мудрейшим и любимейшим Вождём и Учителем.
«Почему же приближенные генералы не боялись его, ни во что не ставили, устраивая на кунцевской даче попойки с развлечениями? Какой же Сталин после этого цербер? Какой вождь?» — со слезами на глазах мучилась раздумьями Валя.
Сегодня, когда Светочка уложила детей, Валя этот случай припомнила.
— У отца на даче устраивались гульбища?! — поразилась Света.
— Да!
— И не боялись?
— Получается, не боялись, командовали всеми нами.
— И что было потом?
— Потом всех повыгоняли. Всех, и комендантов, и начальников, много кого. Никого из старых генералов в охране не осталось.
— Я что-то припоминаю, — протянула Светлана. — Тогда беспардонного хама Власика выгнали, и Поскребышеву досталось! — Светлана Иосифовна не переносила прихлебателей. — Почему ж при живом отце они так распоясались?
— Креста на них нет! — объяснила няня.
Фурцеву балет завораживал, особенно очаровала эта молоденькая прима, она не танцевала, а летала по сцене. В перерыве директор Большого представил юное дарование:
— Майя Плисецкая!
— Вы словно птица, настоящий белый лебедь, потрясающе! — восторгалась Екатерина Алексеевна. — Поздравляем с успехом!
— С грандиозным успехом! — добавил Николай Павлович.
— Я обожаю балет! Вы с детства танцуете?
— С десяти лет.
— Знаете, приезжайте к нам в гости? Ты не против, Коля?
— Я — за!
— Приедете?
— Приду! — сияла от счастья балерина.
— Например, в субботу? — уточнила Екатерина Алексеевна.
— В субботу у меня спектакль, — с сожалением отозвалась Майя. — Если б в воскресенье?
— Давайте в воскресенье.
— И мне воскресенье подходит, — поддержал Николай Павлович.
— К обеду, не возражаете?
— С радостью!
«Лебединое озеро» в советском балете считалось общепризнанным шедевром. В начале века русский балет гремел, Дягилевские сезоны в Париже сводили Европу с ума, какие там были звезды, какие таланты — Павлова, Карсавина, Гельцер, Рубинштейн, Нижинский, Фокин! И музыка, и декорации, и костюмы, и смелая хореография, блистающие примы и премьеры, их техника и молодость — всё потрясало! Русский балет триумфально шествовал по континентам. После войны с Гитлером советский балет снова стал о себе заявлять, школа есть школа, ну и трудолюбие, без которого ни одно дело не движется. Без трудолюбия, без напористого до остервенения труда великим артистом не стать, а Плисецкая стала! Невозможно представить, сколько пришлось вкалывать этой хрупкой миловидной девочке, но зато теперь, она — центр Вселенной! Большой ей рукоплескал!
— Странно, что тебе Плисецкая понравилась, — проговорил Николай Павлович.
— Почему? — удивилась Екатерина Алексеевна.
— Я думал, твоё внимание достанется танцовщикам.
— Какой ты пошлый, Коля! Это мужики приходят в балет на баб пялиться! А я искусством насыщаюсь, ведь как это возвышенно — танец!
— Насыщайся, насыщайся! — иронизировал спутник.
— Майя совсем юна, почти ребёнок, а ведь какой талант!
— Ребёнок не ребёнок, а уже замужем.
— Откуда тебе известно?
