— Она в своём уме?! — нахмурился отец. — Космос это не бирюльки! — Лёлька и раньше брюзжала, что работа сыну дороже, чем семья!
— Как же может так себя вести девушка-комсомолка?!
— Вот так!
— А Серёжка что?
— Что Серёжка, что Серёжка? Переживает, вот что!
— Пусть к нам переезжает.
— Я ему то же самое говорю, а он — нет! Лёлю дождусь. А она, вертихвостка, в Москву со своей Николиной горы приезжать не собирается!
Хрущёв удручённо покачал головой:
— Если б она родила, такого бы не произошло.
— Пусть лучше не рожает, если сейчас в голове хаос, потом что будет?
— Ты, Нин, с выводами не спеши, не дергай никого, может, у них наладится.
— Что наладится, Никита?! Семьи, считай, нет, я-то вижу! И никого я не дёргаю, но и молчать не намерена!
— Поговорю с Лобановым.
— Академика к нам больше не приводи, видеть его не желаю! — отрезала Нина Петровна.
— Академик-то при чём?
— Не зови и точка! — яростно выпалила супруга.
Вчера Николай Павлович Фирюбин улетел на неделю в Ирак, и Екатерина Алексеевна решила позвать в гости Люду Зыкину. Люда стала уже достаточно известной певицей, поступив в Москонцерт, она постоянно разъезжала с гастролями и пользовалась большой популярностью.
— Редко видимся, Людочка, а это ненормально! — проговорила Екатерина Алексеевна, усаживая подругу за стол. — У нас сегодня вареники с вишней!
— Я, Катерина Алексеевна, мучного не ем.
— Они такие вкусные! — задорно проговорила хозяйка. — И потом, сегодня праздник, Женский день, в праздник даже заповеди нарушить можно!
Подавальщицы вынесли блюдо с варениками и плошку со сметаной. Фурцева выставила на стол клубничную наливку, по рюмочке сразу выпили, а потом налегли на вареники.
— Ой, как хорошо! — отдувалась Зыкина. — Это разврат, обжорство! Уносите их поскорей, а то лопну!
— Где таких попробуешь? Нигде!
— Уговорили, ещё парочку съем!
Вареники были крупные, тесто тонкое, чуть-чуть сероватое, может, от сока вишни так получалось, но как надкусишь его, как брызнет в рот вишнёвая сладость, петь хочется! Екатерина Алексеевна дюжину навернула. Вареники с вишней были любимым её лакомством, их делали из замороженной вишни, обязательно оставляя в ягоде косточки, если делать вареники без косточек, кто-то наверняка так делал, вкус был уже не такой обворожительно летний, сладострастный.
— Мне даже дышать трудно! — указывая на пустую тарелку, проговорила певица.
— Ты не дыши, ты ешь!
И опять за столом наступила тишина, потому что ели.
— Всё, больше не могу! И сметаны килограмм съела! — с чувством раскаянья выдавила Зыкина.
— Что мы съели-то? Да ничего! — не соглашалась Фурцева.
— Вы как знаете, а я — всё!
— Ладно, ладно! Как ты живёшь-то, Людочка, расскажи?
— Я по вам скучаю, — отозвалась Зыкина.
— И я скучаю, — вздохнула хозяйка. — Я, Люд, как проклятая. Дома — при муже, его обслуживаю, и на работе с утра до вечера, а там сущий ад! Сейчас слежу за подготовкой Донского монастыря к приёму американского Президента. Сделали из монастыря просто царский дворец! Представляешь, внутри все печи работают, уют от них необыкновенный. Когда в уголке печурка потрескивает, как-то жить хочется.
— А тебе, Катерина Алексеевна, что, жить не хочется?
— По правде, устала я Люда, замоталась, задёргалась! — Фурцева потянулась к графинчику с наливкой. — Давай, что ль по маленькой?
— Давай.
— За нас, за подруг, чтобы по ночам не рыдать!
Дамы чокнулись.
— Я тут твоего Валеру вспомнила, — ставя на стол рюмку, проговорила певица.
— Валеру? Какого Валеру?
— Кротова. Перебирала фотографии и наткнулась на него. Помнишь, когда мы в Крыму отдыхали? — Зыкина порылась в сумочке и извлекла две фотографии. На одной Кротов стоял на пляже, загорелый, в одних плавках. — Смотри, какой герой, совершенство атлетической фигуры!
Фурцева приблизила фото к глазам. На другой фотографии, Валерка сидел в плетёном кресле, надвинув на глаза соломенную шляпу. Он был чересчур симпатичный, притягательный.
— Смотри какой, глаз не оторвать! — пропела певица.
— Не вспоминай, Люда, не вспоминай! Сердце иногда по нему ноет, такой он был ласковый, а в постели… такой заводной! Не будем, подруга, былое трогать, душу теребить!
— Всё-таки ты его любила! — заговорщическим голосом выдала Зыкина.
— Любила! Но он нашу любовь измусолил, в грязь втоптал!
— Мужики вообще на любовь не способны, им бы только одно — до нашего тела добраться! — назидательно высказалась певица.
— Чистая правда!
— Вы-то с Николай Павловичем, ладите?
— Живём. Иногда падаем друг другу в объятья, иногда ругаемся. Ты о себе скажи?
— Я пою, бесконечно гастролирую и бесконечно пою. В Москве бываю редко, мужики меня не любят.
— Ну что ты, не любят! Что ты, Люда, не дури!
— Да где их взять-то, Катерина Алексеевна, настоящих мужиков-то? Одни прихлебатели и ваньки-встаньки вокруг!
— Ваньки-встаньки! — хохотнула Екатерина Алексеевна. — Что ты, Людочка, имеешь в виду, какие такие встаньки?
