— Сами знаете! — отмахнулась певица. — У меня концертмейстер, прямо маньяк, полгода за мной ходил, смотрел с обожанием, то пальто подаст, то стульчик пододвинет. А я себе думаю, чего это он? Чего хочет?
— Так догадалась чего, раззява?! — смеялась Фурцева.
— Конечно, догадалась сразу! Но только думаю, как же он мне потом, если до себя допущу, музыку играть будет?
— А у него кроме причиндалов разве рук нет?! — прыснула Екатерина Алексеевна.
— Это вы по мужикам способная, я так не могу! — залилась румянцем Людмила.
— Ну и дура! Прям бы в поезде или где-нибудь в гостиничке, в Ростове или в Костроме, баюкал бы тебя твой пианисток!
— Пианисток больно щуплый!
— А тебе богатыря подавай?
— Да, богатыря!
— Подумать только!
— Я жду высокой любви!
— Ну жди, жди, через сто лет дождёшься!
— Пусть через сто, я не тороплюсь! — обиженно поджала губки Зыкина. — Давайте, что ли, чаю попьём?
— Давай.
Женщины стали расставлять чашки, Фурцева заварила чай.
— А в монастыре американцу боязно не будет? — поинтересовалась гостья.
— Никита Сергеевич рассудил, что жить в монастыре — это вроде как особое уважение, вроде как ближе к богу.
— А-а-а! — понимающе протянула певица.
— Там получились прекрасные помещения: и спальня, и столовая, и приёмная с кабинетом. Везде очень торжественно, роспись на стенах почти вся сохранилась. А икон, Люда, сколько! Больших, в серебряных окладах, в позолоченных! Я поразилась. Хрущёв выкинуть их велел, но я не решилась, больно красивые. Собрала их в одном месте, а потом в столовой — она самая большая из комнат — стены ими увешала, знаешь, как здорово вышло?! Американский посол приезжал, смотрел, тоже был потрясён, сказал, что Эйзенхауэру непременно понравится, что такого он не видал. И Добрынин Хрущёва убедил, что идея правильна, что на американца искусство в нужном направлении подействует, будет мощь русского народа демонстрировать.
— Кто это, Добрынин, я такого не знаю?
— Добрынин — наш новый посол в США, — разъяснила Фурцева. — То есть иконы пригодились. Я Томпсону, когда он покои осмотрел, одну подарила. Он прямо её утянул! — Екатерина Алексеевна изобразила американского посла, хватающего икону. — Ты, подруга, варенье будешь?
— Раз вареники съела, то и варенье съем!
— У меня всякое есть, иди, выбирай.
Певица подошла к столику, где стояли баночки с вареньем. Себе Екатерина Алексеевна положила мёд.
— А где это вы такой брючный костюм отхватили? — глядя на эффектную начальницу, заинтересовалась певица.
— Нравится? — польщённая модница, демонстрируя наряд, встала перед подругой. На ней были чёрные расклешённые брюки, светлая шёлковая кофта с бантиками, а сверху тёмная, в цвет брюк кружевная жилетка. — Что скажешь?
— Всё хорошо, только как-то не по-нашему вы смотритесь!
— Дома так ходить можно, никто не видит. Зато удобно, и Коле моему нравится. Костюм я в карденовском журнале мод подсмотрела. У меня с конгресса уйма журналов осталась. Обратилась в Дом моделей к Гупало, она и пошила.
В 1957 году при непосредственном участии Фурцевой в Москве прошёл Всемирный конгресс моды. Екатерине Алексеевне было приятно, что её выбор хвалили. Она то расставляла руки в стороны, то поворачивалась боком, спиной, костюм ей действительно шёл.
— И Свете такой заказала, только светлый.
— Светуля подросла! — с восторгом отметила певица.
— И не говори, совсем взрослая! Когда ездили в Индию и Индонезию, я её с собой брала. Туда и Козлов поехал, он с сыном был. Так его Олег от Светы ни на шаг! Сейчас телефон обрывает.
— Ему сколько лет?
— Олег на четыре года Светы старше.
— То есть у Светы начался роман?
— Никаких романов нет, молода ещё! Давай-ка, подруга, по наливочке!
К двенадцати Александр Николаевич прибыл в Кремль.
— Придётся пару минут обождать, у Никиты Сергеевича Громыко, — предупредил помощник.
«Хорошо не Козлов, — подумал Шелепин. Козлов его заманал — сто вопросов, сто заданий, и попробуй не сделай — просто сожрёт!»
Ждать пришлось недолго, через пару минут министр иностранных дел вышел из кабинета, и помощник пригласил Шелепина.
— Здравия желаю, Никита Сергеевич! — поприветствовал Первого начальник госбезопасности.
— Проходи, Александр Николаевич, садись!
Председатель КГБ сел. Хрущёв смотрел игриво:
— Что, словил врагов?
— Ловим, Никита Сергеевич!
— Что-то не видно, что-то всё на тебя Козлов жалуется.
— Он на всех жалуется, Никита Сергеевич.
— Ладно, бог с ним, с Козловым. Рассказывай!
— Осмотрел со специалистами Донской монастырь, надо определиться, ставим туда аппаратуру или нет?
— Не ставим, если поставим, всё равно найдут, — выговорил Председатель Правительства. — Секретных разговоров на нашей территории Эйзенхауэр вести не будет, будет уверен, что мы его слушаем, ежели кому что сказать надумает — в посольство поедет или по дороге шепнёт. Так, нет?
— Согласен.
— Это я могу говорить «согласен», «не согласен», а ты отвечай «да» или «нет!» — рявкнул Хрущёв.
Шелепин отрывисто произнёс:
— Да!
— Что да, что да?! — насупился премьер.
— Да, согласен, приборы не ставим!
