Но с Михаилом всё сразу не задается. Сначала они, даже не поднимая револьверов, смотрят, как он, стоя на коленях, гладит по лицу убитого Джонсона, будто баба плачет и причитает: “Что же вы, братушки? Зачем вы его? Он же хороший, этот англичанин, и вам ничего плохого не сделал, – и снова: – что ж, что англичанин, а человек хороший, и не один он: у него жена, дети, две девочки, одной три годика, другой пять. Эмма и Клара, как они без него?”
Пока он жалуется, убивать его рука не поднимается, и они ждут, терпеливо ждут, когда Михаил оставит своего камердинера, поднимется с колен. Хотя, спрашивается, зачем, если они с этим Джонсоном так любили друг друга, не положить одного на другого, и дело с концом. Может, Михаилу того и надо.
Наконец, убедившись, что Джонсон мертв, его не вернешь, князь Михаил поднимается. Они впятером стоят полукругом, и все готовы, но стрелять первому никому не охота: чего мараться, брать на себя лишнюю кровь? В общем они ждут, что и Михаила сделает Жужгов. Не только по Джонсону, они давно знают, что Жужгов легко стреляет в людей, а в классовых врагов даже с радостью. Жужгов понимает, что́ именно они думают, и в принципе ему нетрудно убить Михаила, он считает, что это будет и правильно и справедливо, потому что, какую бы бумагу ни подписывал глава Совнаркома Ленин, любому ясно, что Михаил из наиглавнейших классовых врагов, тут прав не Ленин, а Мясников; Михаил еще и очень опасен, если белым удастся его заполучить, Гражданская война затянется надолго.
То есть, убить Михаила правильно, тут вопросов нет, но неправильно другое. Почему на дело поехали впятером, а всю грязную работу должен делать он, Жужгов? Выходит не по-пролетарски, не по-товарищески. Главное, так не в первый раз. Короче, он хоть и не опускает свой револьвер, но и не стреляет, ждет, как бы говорит остальным, что один труп на нем, второй же они должны взять на себя. Кто из них выстрелит первым, Жужгову без разницы, пускай разбираются сами, но Мясников поручил Михаила всем пятерым, они на это согласились, можно сказать, добровольно вызвались, чего теперь из себя целок строить?
Между тем, пока они между собой переговариваются, ветер усилился и фонари буквально ходят ходуном. Круги света то чин чином следуют друг за другом, то вдруг сталкиваются между собой, и в возникшей мешанине огромные вековые ели сначала, словно примерные воспитанницы благородного пансиона, разом склоняются направо, туда же, направо ведут хоровод. Дальше всем скопом перекладываются и идут уже налево.
