Что им мешает в него попасть? То ли прицел сбивает пляшущий свет, то ли наглые прыжки – неизвестно; так или иначе, они безо всякого толка тратят обойму за обоймой. Но зайцу хоть бы хны, он даже не думает уворачиваться от пуль, словно он заговоренный, и они боятся его, сами обходят, огибают стороной.
От этой своей безнаказанности ему делается совсем весело, он еще глумливее щерит пасть, будто грозя стрелкам, играет резцами. Что же касается прыжков, то тут в нем такая радость, такой кураж, а в могучих ногах такая страшная сила, что теперь он перепрыгивает одну вековую ель за другой, будто низенький палисадник у заводской конторы их Мотовилихинского завода.
Я уже говорил, что Жужгов единственный, кто не палит в зайца словно оглашенный. Сначала они думают, что просто потому, что ему нравится стрелять людей, а не зайцев, что зайцы ему неинтересны. Но они ошибаются, Жужгову заяц тоже не нравится. Мясников сегодня хорошо объяснил, что посылает их на дело исторической важности, на дело, которое определит тот самый непреложный ход истории, и что заяц пытается встать у этого дела на пути, не может быть правильным.
То есть Жужгову не жалко зайца, он просто смотрит, как стреляют товарищи, пытается понять, почему они, неплохие стрелки, не могут его подбить. Скоро он видит, что им вообще никогда в него не попасть, потому что заяц не просто свечками взмывает вверх, но и скачет из стороны в сторону, главное же, делается всё это резче, чем кто-то из красноармейцев успевает прицелиться. И еще он замечает, что, когда один круг света идет навстречу другому, заяц будто притормаживает, выжидает, пока они не подойдут вплотную, чтобы сподручнее перескочить.
Но и тут Жужгову ясно, что из пистолета зайца не положить и, протянув руку, он берет у Кожухова его винтовку. Однако пока не стреляет, находит прицелом точку, где круги света от фонарей чаще другого накладываются друг на друга, и как хороший охотник ждет, когда добыча сама окажется на мушке.
