– Еще скажи, установлено Богом, – обозлился Шевцов, – Станислав Казимирович, ты говоришь о предрассудках как о величайшей святыне, а ведь это не более как человеческое установление.
– Ответьте честно: вы сами-то женились бы на простолюдинке?
Шевцов задумался. Перед его внутренним взором предстал образ милой невинной Илоны. Обида за лучшую в мире девушку захлестнула его.
– Молодой человек: даже лисица не пакостит в курятнике по соседству. И да, в моих глазах она затмит всех записных красавиц. Но ты ее не достоин.
– Вы решительно лишены дворянского самосознания и здоровых амбиций, Валерий Валерьянович? – изумился молодой человек.
– Совершенно: Туркестан не таких ломал. А к моей названной сестре, Лии Валериановне, прошу впредь забыть дорогу. Добром это не кончится – придется тебе, Станислав, выйти в отставку по причине перенесенного телесного оскорбления: я ведь в секрете держать не стану. Это я тебе говорю, как офицер офицеру.
Шевцов возвращался томительно размышляя, как бы поделикатнее передать содержание не самого приятного разговора. Чуткая Илона вмиг все поняла. Вскрикнув и закрыв лицо руками, она стремительно убежала и затворилась в своей комнате.
Девушка не откликалась целый день и только к вечеру допустила к себе старика. Карауливший у ее двери младший Шевцов немедленно проник в светлицу. Илона сидела, отворотившись к стене, с сухими глазами – и на вопросы не отвечала. Шевцов осторожно взял ее за руку:
– Лялечка, милая, что для тебя сделать, девонька?
Илона глянула на него потемневшими пуще обыкновенного, жгучими очами:
– Зачем из хора забирал? Пела плясовые, печаль и забота нет никогда. А теперь – от один берег уплыла – к другой попасть никак. Погубить ты меня, Валерий Валерьяныч, ох, губил.
Валерий словно ухнул в ледяную прорубь.
– Надо было по благословению, – шепнул отец. – Вишь ты, гордец-благодетель. Самонадеян, ты, братец.
Валерьян Валерьевич долго молча гладил по голове отвернувшееся от них приемное дитя.
Натянув ворот шинели до ушей, Валерий Валерьянович бодро топтался с ноги на ногу у Исакия: мороз испытывал фамильное шевцовское нутро на прочность.
Наконец подкатил в собственном экипаже бравый гвардеец и без пяти минут штабс-капитан Дружн
Взбираясь в пролетку, Дружн
– А я, представь, в инфекционную больницу угодил, да и надолго.
– Что ж – гепатит? Выздоровел?
– Черта с два гепатит. Это у вас там, в далях азиатских: чуть что – желтуха. А я, брат, «постыдную болезнь» подхватил. Теперь с содержательницей борделя сужусь: оказывается, у ее «кошечки» санитарный альбом был просрочен! Регулярно они обязаны девиц обследовать.
– Господи, Дружн
– Не лицедействуй, Шевцов. Сам знаешь: у нас в части до половины состава эту болезнь переносит, да хоть и семейные. Пришлось лечение претерпеть – 30 меркуриальных впрыскиваний. Боль адская, хоть кричи! Говорят, небезызвестный профессор Эрлих изучает новое лечебное средство – ждем-с-не дождемся.
– Не по делам ли награда?
– Фу-у, Шевцов: фарисейство дурно пахнет. А сам что – непорочный младенец?
– Да как сказать… Однако, признаюсь, был обескуражен таким разительным контрастом: в азиатских, как ты выражаешься, нехоженых далях встретить гулящую девку или попросту пьяную женщину на улице – скандал и небывальщина, не то что в наших городах. А тут «желтобилетные», не скрываясь, на публике ходят, знай, околоточных «отдаривают».
– Моралист ты, однако. Шевцов, сам-то что? Видал я Илону – чудо как хороша! Надеюсь, ты сумел найти путь к ее сердцу?
– И не думал.
– Что же ты – избегаешь ее? Отчего?
– Опасаюсь увлечь и увлечься. Безупречная девушка: завидная суженая кому-то достанется. Куда ж я со своим послужным списком. И – не свободен, ты же знаешь.
– А это не условности, по-твоему?
– Для меня нет.
– Вот и разберись с тобой, когда у тебя все так запутано.
– Что же премудрого: ин суд человеч, а ин – Божий.
– Вот морока. Ну, хорошо. Предположим, репутация Илоны дальше «содержанки» не выйдет: у двух мужчин на содержании, даром что фамилию свою даровали. Однако если ты уж твердо вознамерился все по-честному разрешить: супруга твоя в адюльтере пребывает пятый год – чем не довод Синоду?
– Плохо ты знаешь Илону. Будет думать – из жалости, ни за что не пойдет.
– Докажи обратное!
– В том-то и закавыка… Обратного состояться не может.
– У тебя в прошлом случился трагический роман?
– Дозволь умолчать.
– И ты не дашь волю сердцу?