– Не дам: права не имею. Предположим, полевому офицеру из Туркестанских степей кто ж цыганку принять запретит. И так на краю света служу, мне терять нечего. Но что я предложу ей, Дружн
Валериян Валерьевич расхаживал взад и вперед, стремясь сдержать обуревающие его гнев и досаду.
– Вот я, старый пень, сперва и в голову не мог взять, чего это Станислав к нам дорожку проторил… А потом думал, сладят они, и к тому вроде шло. Ведь голова седа, а все к людям доверчив! Подлости различить не умею. А мы-то радехоньки ему, как своего привечали. И маменька его не противодействовали. Видно: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.
– Отец, полно, слава Богу, Илона себя уберегла, девушка честная.
– Да, но он-то, он!
– Ну, Бог ему судья. Как она?
– Сидит одна… Хоть бы поплакала.
– Плохо. Впрочем, все перемелется, еще судьбе спасибо скажет.
– Господь ее уберег! А не «судьба».
– Да, разумеется; и молитвы твои.
– Так как он сказал – «заповедано предками»?
– Не распаляйся, отец. Уж сто раз говорено.
– Валерий! Если на то пошло – при всем моем неприятии революционных безумств, коль скоро они необходимы для отмены сословий, я сам готов стать их адептом. Бедная девочка!
Казимеж Адамович Дубовицкий, военный врач, принимавший Шевцова, прописал ему крепкое снотворное. Памятуя ночные кошмары, которые уже один раз потревожили семью, тот с благодарностью принял рецепт.
Господин Дубовицкий умел оценить цельность натуры туркестанского храбреца, о котором в свете ходили самые лестные разговоры. Он опрометчиво решился «попотчевать» рассказами азиатского героя своего близкого приятеля, Петра Бернгардовича Струве, – и пригласил обоих на обед.
Пытливому Шевцову самому была любопытна личность господина Струве, в особенности идеологическая метаморфоза – превращение когда-то убежденного социал-демократа, стоявшего среди прочих революционеров у истоков создания РСДРП, в буржуазно-либерального консерватора, выдвигавшегося во вторую Государственную Думу адептом философского идеализма.
Но даже обладавший исключительно тонкой интуицией Шевцов не смог бы предугадать дальнейшего идеологического движения Струве, через участие во Временном правительстве в недра оппозиционных большевикам и красному террору организаций, вплоть до присоединения к белому движению. Вся жизнь этого господина была решительным и неистовым толчением воды в ступе, ярчайшим образчиком пути пожизненного оппозиционера.
В пору знакомства с Валерием Валерьяновичем сей прелюбопытный персонаж проявлял себя на многих фронтах: преподавал на кафедре политэкономии в Санкт-Петербургском политехническом институте, являлся соредактором журнала «Русская Мысль», сотрудником «Московского еженедельника» и участником сборника «Вехи», критиковавшего овладевший интеллигенцией политический радикализм и вызвавшего в среде либеральной буржуазии бурю горячих откликов.
Господин военный врач с гордостью за известного знакомца поделился с Шевцовым выпуском «Вех». Перед визитом Валерий Валерьянович полистал статью Петра Бернгардовича: господин Струве обвинял русскую интеллигенцию в участии и подготовке первой революции 1905–1907 годов и теперь призывал ее заниматься «политическим самовоспитанием». Не прослеживалось в статье ни признаков искреннего раскаяния, ни, тем более, публичного самообличения.
Пообщавшись с убежденным «кадетом», сторонником теории оттеснения самодержавия от власти любыми средствами, вплоть до временного сотрудничества с большевиками, Шевцов припомнил свое давнишнее размышление о пассажирах, долбящих днище корабля в открытом море.
– С ума вы здесь все посходили, – презрев церемонии, резюмировал Шевцов.
– Полно: что с него возьмешь, Казимеж Адамович, – по окончании обеда саркастически подвел итог умнейший, но непонятый господин Струве, запахивая пальто и спускаясь по лестнице.
Он направлялся в ресторан «Палкинъ», где, пощипывая усы и почесывая бородки, его уже поджидал в нетерпении целый выводок столь же блестяще образованных и полезных обществу, не до конца еще вылупившихся из самодержавного яйца, но вселяющих надежды подопечных струвят.