– Русские потерянные жизни никто не считает. За злодеяния разбойников никто ответственности не понесет: каршинский бек и духовенство вышли сухими из воды, а бухарского эмира Государь задобрил новыми чинами и наградами, – сокрушался капитан Илья Арнольдович Ворохов.
Шевцов тем временем усиленно изучал тюркские наречия, приготовляясь к секретному контролю за донесениями наемных лазутчиков и местным шариатским судопроизводством.
Видно, разжалование и ссылка известного в Туркестане героя Российской армии и кавалера многих орденов Аматуни, вкупе с переживанием жестоких впечатлений и накопившейся усталостью, неблагоприятно повлияли на состояние духа Шевцова – он захандрил. Запустил бритье, не следил за свежестью исподнего, вяло исполнял служебные обязанности, понуждая себя к работе через силу, сделался рассеянным и забывчивым. Иссох плотью, дурно спал; ничего не хотелось, ничего не шло на ум. Порою пугался проносящейся птицы; внезапно будто наяву заново переживал кровавые казни; по ночам грезились пытки. Захворал «воинской» болезнью.
Шевцов привык уединяться. Он надолго уходил в сопки, нарушая запреты командования. Бесцельно шатаясь по каменистым склонам, не беспокоился ни о своей безопасности, ни о служебных последствиях ослушания и дурном впечатлении, производимом на подчиненных.
Валерий обратился к полковому священнику: утерял возможность молиться. Отец Георгий сделал ему строгое внушение и, попеняв за редкую исповедь, велел для духовного выздоровления ежедневно прочитывать по главе Святого Евангелия да ежемесячно прибегать к Святому Причастию. Валерий Валерьянович послушался и с Божьей помощью постепенно начал приходить в себя. Начальство, всегда благоволившее к офицеру, поразмыслило и почти насильственно отправило его в четырехмесячный отпуск, с сохранением казенного содержания.
Здравствуй, столица – родная обитель; здравствуй, хмурая Нева, сливающаяся с равнодушным зеленоватым небом, пронзенным шпилем Адмиралтейства; здравствуй, Ангел, придерживающий крест на монферрановой гранитной колонне; здравствуй, сырой и свежий балтийский ветер; здравствуйте, звенящие суетливые и расторопные трамваи; здравствуйте, любезные стороннему взору солдата мирные прохожие. Ваши милые лица, как и царственные здания, пробуждают во мне ностальгию.
Шевцов телеграммой предварил батюшку о своем прибытии: его поджидали. Расцеловав отца и сердечно поприветствовав прислугу (в «Союз домашней прислуги» от Шевцовых никто не вступал), Валерий разоблачился и роздал подарки. Единым махом взлетел до середины лестницы – и остановился, встретив непредвиденное препятствие.
Навстречу ему спускалось дивное создание с очами цвета спелой вишни и волнистыми кудрями, выбившимися из прически. На незнакомке была одета кармелитовая блуза простого фасона. На милом лице юной барышни читались чувство собственного достоинства, чистота и нежность. Шевцов вопросительно оглянулся – Валерьян Валерьевич, буквально светясь от гордости за питомицу, чуть кивнул, подтверждая его догадку.
– Илона?!
Словно получив разрешение, девушка приблизилась – и вдруг с невинной радостью бойко его расцеловала. Перед Валерием снова была непосредственная, простая душой дочь своего народа. Все привитые ей аристократические манеры исчезли в мгновение ока. Шевцов ответил смущенным поцелуем и не посмел фамильярничать, обратившись к названной сестрице на «вы».
Вечером того же дня Илона, сама себе аккомпанируя, исполнила сильным проникновенным голосом скорбную песню Любаши из первого акта «Царской невесты». Ее пение, помимо отменного вокала, отличалось удивительной артистичностью, доводящею слушателя до экстаза. Потрясенный Шевцов, полагавший себя искушенным в искусстве, теперь только в полной мере оценил, какой сияющей жемчужиной оказалась недавняя дикарка. Не иначе, молитвы приемного отца и прикосновение к искусству смягчили ее и прежде восприимчивую, тонкую и застенчивую душу; возвысили помыслы и исполнили христианского смысла все ее благодарное существо.
Посреди ночи Шевцов очнулся от того, что внезапно оказался на полу. Он тяжко дышал и был мокр от пота; сердце неслось вскачь, во рту пересохло. Стоящая рядом на коленях полуодетая, встревоженная Илона, прыскала ему из кружки ему в лицо водою:
– Илона? Ты что? Ты зачем?
– Кричали очень, Валерий Валерьянович, что подкоп завален, и что взрыв раньше времени… Потом будто в атаку пошли… Я думала, вы из окна сейчас прыгнете…
– Валюша, тяжкие рубцы на душе оставляет война… Такова наша служба, – заговорил Валерьян Валерьевич, обнаружив свое присутствие.
– Слава Богу, не расшибся, пока на пол летел, да головой не тукнулся, когда под кроватью подкоп искал. Часто это у тебя бывает?
– Случается, – нехотя ответил Валерий. – Отец, Илона, ступайте спать я уж в себя пришел, – добавил он, утирая мокрый лоб и, отдышавшись, поднялся с паркета.
– Идите, батюшка, я догляжу, – промолвила девушка с ласкою в голосе.