Оценив ситуацию и послав докладную записку министру внутренних дел господину Столыпину, генерал-майор заключил, что надо удовлетворить требования большей части населения и сместить нерадивых правителей. Уже 15 января противоборствующие народы удалось примирить; публично был совершен совместный намаз. Закончив наведение порядка, рота убыла в Самарканд.
Встревоженные опасным «брожением умов» в мусульманской среде и подогреваемой извне тенденцией к религиозному фанатизму, Столыпин и военный министр Сухомлинов озаботились усилением разведки и увеличением числа агентов в среде местного населения. Отважному капитану Шевцову значительно прибавилось работы.
Валерий Валерьянович скоро прикипел душой к этому солнечному многонациональному оазису, к благодатному краю с шумными базарами и тихими, обожженными солнцем полуденными улочками; тенистыми духанами с резким запахом пряного, сочного жареного мяса. Он привык к лукавым зазывалам у изобильных лавок с пышными коврами, халатами, дивными специями и редкой утварью; к восточному гостеприимству, побуждающему распахиваться любые двери. Город отвечал Шевцову взаимностью. Тот же с сожалением расставался с многоликой и яркой Бухарой, когда пришла пора уезжать. Так он записывал в своем дневнике, которому доверял основные события своей жизни. Также он исправно помечал даты, когда семье рабочего Чернышова должен был прийти очередной его денежный перевод. Впрочем, это делалось вслепую: об их судьбе ему было мало известно.
Летом 1910-го Василий Николаевич Чернышов, сын погибшего в «кровавое воскресенье» рабочего-путиловца, уехал на золотые прииски в Сибирь. Завербовали его агенты «Лензото» – Ленского золотопромышленного товарищества.
Жалование обещали щедрое, рабочий день не более 11 часов в сутки, после смены дозволялось самостоятельно намывать золотой песок. Говорили, жилье там приличное. Сразу выплачивали 135 рублей авансом – деньги немалые. Знающий себе цену толковый работник, Василий Николаевич объявил вербовщику, что без жены не поедет. Охватив взглядом крепкую фигуру молодого, здорового парня с копной русых волос, и немного подумав, агент, сделал отметку в блокноте. Вскоре пришло уведомление, что управляющий разрешил Василию взять с собой супругу. Для молодой семьи предназначалась отдельная комната.
В надежде зажить своим домом молодые, недолго думая, отправились в путь. Перед этим Василий простился с сестрами – Марией Николаевной и младшей Варюшкой. Та надулась от обиды, что ее не берут в путешествие: начитавшись новелл Джека Лондона о приключениях золотоискателей, она мечтала, чтобы Василий взял ее с собой. Средний братишка Ксенофонт тоже собирался из дому: вольнодумного дурня уволили с завода за участие в стачке, после чего он попал под наблюдение полиции. Пришлось срочно отправлять его подальше от столицы, к родственникам в Кинешемский уезд Костромской губернии (под Костромой у ребят несчитано было родных).
По Транссибу с неделю теснились в душном вагоне. Измучились и запаршивели, помыться было негде. Выгрузившись с пожитками в Иркутске, они перебрались на подводы и по изматывающей жаре, сквозь тучи вездесущих оводов и мошки, долго тащились в Жигалово. Телеги были перегружены вещами и людьми: прибыло под тысячу искателей лучшей доли. Затем из Жигалово добирались до приисков в городе Бодайбо на притоке Лены.
Времени на бивак с полноценным отдыхом не предоставлялось. На коротком привале пили сырую воду прямо из реки. Отшелушивая скорлупу предусмотрительно купленных на иркутском вокзале вареных яиц, Василий Николаич исподлобья хмуро озирался на сопровождавший конвой.
– Смотри, Вась, точно каторжников везут, – прошептала ему супруга Глаша, поддев локтем.
– Не распускайте язык, Глафира Артемьевна, – остерег ее тот.
Василий и сам уже сообразил, что их ожидают непростые испытания; но все еще не терял надежды на лучшее. Да и мужское самолюбие не давало признать, что потащил жену на тяготы.
Добравшись до городка, Чернышовы совсем пали духом: в бараках теснота, спертый воздух, грязь. Их определили в комнату, где, кроме них, жило еще пять мужиков, с щетиной на угрюмых лицах. У дальней стенки спал чахоточный, тело которого ночами сотрясалось от кашля и резкого, удушающего сипения. Непрерывный кашель сопровождался храпом изнуренных рабочих. Болящего не брали в больницу: свободных коек там не было. Он угасал на глазах соседей и меньше чем через месяц отошел в мир иной, навстречу лучезарным созданиям, перенесшим страдальца в лучшую обитель.
Суровые мужики оказались бывшими крестьянами. В деревнях они были безземельными – на их долю не хватило наделов. Пришлось ехать на прииски.
Тяжкий труд в шахтах, вырытых в вечной мерзлоте, быстро стер с их лиц румянец, прогнал беспечность молодости. По решению смотрителя, их нередко ставили на две 8-часовых смены подряд. Пока одна смена надрывалась в шахте, соседи по бараку пытались обрести обманное утешение в обрывочном, неспокойном сне.