– Ничуть. Терентий Степанович, чрезвычайно ценю вас за золотые руки и прекрасное руководство: мы – самое эффективное отделение госпиталя. И каждый раз в операционной любуюсь вашим мастерством.
– Вы откровенно и грубо льстите. Не стыдно?
– Простите, на тонкую лесть не осталось сил. Спасибо, что понимаете вашу преданную сотрудницу и ученицу.
– Прекратите паясничать.
– Терентий Степаныч! От чистого сердца! Преклоняюсь! – и Варвара Николаевна с широко распахнутыми искренними глазами и плутовской улыбкой, бойко поднявшись на цыпочки, метко чмокнула коллегу в нос.
– Черт знает что такое! – возмутился хирург, с затаенным обожанием глядя на удаляющуюся стройную, в хрустящем от крахмала платье, фигуру.
Дружн
– Жив-цел, дружище?!
– Твоими молитвами. А ты?
– Как видишь, чертяка! Где сейчас?
– Пока в Питере на переформировании. Застряли на месяц.
– Потрепали изрядно?
– Ну, вроде того. Как ты?
– Доверили командование полком. Самой собой, комиссара в довесок дали. Направляемся на Урал добивать колчаковских хвастунов. Планы грандиозные! Своих видел? Живы?
– Одна сестрица в Москве… С ее семьей все в порядке: зять на обеспечении фронта подвизается. Этот пристроится при любом режиме! Вторая сестра в Питере. Я прибыл как раз вовремя – замерзала и падала в голодные обмороки, все старые запасы подъела и семейные реликвии распродала. Подставить плечо некому: мужа перемололо в гражданской. Анна Сони избегала, проведав, что свояк был корниловцем.
– Вот так штука… Развела нас война. А я, дружище, женился! Верочка, чаровница! Из Ростова ее увез, дочь тамошнего купца. Теперь на сословную принадлежность не озираются, сам знаешь.
– Ну и слава Богу. Я всегда считал преимущества по праву рождения надуманными привилегиями. Поздравляю!
– А что твоя Варенька-душа? Ты ведь нашел ее? Счастлив?
– Мы расстались.
– Ты шутишь!
– Отчего же. Девушка полагает себя царицей Савской, недосягаемой и недоступной. Внешние условности для нее превыше моей любви.
– То есть ты хочешь сказать, что твоя возлюбленная, прежде чем позволить близкие отношения, намекнула, что неплохо бы их узаконить?
– Ну… По сути так.
– Так в чем же оскорбление? Если ты, конечно, всерьез…
– В том, как это было преподано. Выставила ночью вон, как нашкодившего мальчишку, причем после любезнейших излияний и в самый интимный момент.
– Интимный для тебя или для нее?
– На что ты намекаешь?
– На то, что коль скоро любишь женщину, изволь принимать во внимание ее ценности, а не руководствоваться только собственным эгоизмом. И не драматизируй ситуацию: попросту поезжай – попроси прощения и помирись.
– Мне нужно просить прощения?
– Кто мудрее, тот и протянет руку. А вообще-то, тобою управляет чудовищно, непомерно раздутая гордыня. Ты и за правое дело ратуешь, главным образом, из честолюбия: каков он я, поборник справедливости! Необходимо совершенствовать себя, возделывать личность, так сказать.
– Поди к черту.
– Ну кто еще тебе правдой-маткой в рыло врежет, как не верный друг! Подумай об этом для своей же пользы.
На госпитальном литературном вечере любители современной поэзии по очереди декламировали выбранные стихи. По негласному правилу вечеров, вне зависимости от выбранного литературного течения, и поклонники символистов, и адепты акмеистов, и убежденные сторонники прямолинейных кубо-футуристов, и обожатели вычурных имажинистов – избегали затрагивать мучительную, тяжкую тему фронта и лазарета: слишком болезненна и насущна была она для госпитальных обитателей. И только Варвара Николаевна осмелилась высказать наболевшее:
Общество тактично промолчало – это было все, что они могли сделать для многоуважаемой Варвары Николаевны, которая, тем не менее, нарушила негласный запрет. И только Терентий Степанович с благоговением внимал – и тайком протер глаза, сделав вид, что всему виною не ко времени запотевшие очки. Он, мягко говоря, не вполне разбирался в стихах, но ему нравилось внимать бархатному и глубокому голосу Вареньки Чернышовой.
– Варвара Николаевна, задержитесь! – окликнул он подчиненную, выбираясь следом на воздух, где вовсю царствовала метель.
– Слушаю, Терентий Степанович, – обернулась Варвара, в сумерках раннего зимнего вечера с симпатией вглядываясь в возбужденное, мужественное лицо хирурга.