Поднялись на третий этаж; Варвара тихонько отворила входную дверь квартирки, предупредительно приложив палец к губам. Крадучись, они пробрались по темному коридору – Шевцов ненароком задел стойку с подвешенным пальто, обрушившимся с внезапным грохотом. Они застыли: все спокойно. Пробрались в Варину комнату и, затворив дверь, облегченно рассмеялись.
– Строгая у тебя хозяйка?
– Да нет… Просто у нее щепетильное отношение к нравственным устоям.
– В уборную можно пройти?
– По коридору направо… Тихонечко.
К его возвращению, Варенька скинула мокрые чулки, переоблачилась в сухое.
– Чаю будете, Валерий Валерьянович?
– Варюша, а может, нам на ты пора перейти? – сердечно произнес Шевцов.
– Хорошо… А как вы… ты… хочешь, чтобы я тебя называла?
– Как тебе угодно, милая девочка.
– Я опасаюсь, что, если мне дать волю, я стану обращаться к тебе слишком ласково… И не уверена, позволительно ли это.
– Тебе – все позволительно, Варюша.
– Мне всегда хотелось назвать тебя милым…
Шевцова захлестнуло полноводной волной забытой нежности. Истаяв патокой и дрожа от желания, осторожно коснулся невинных, неумелых губ.
– Варенька, Варя, зоренька ранняя, – произнес навстречу доверчивым глазам.
Прикоснулся уверенней – все еще предельно деликатно, удерживая закипавшую страсть. Варя, сперва не отвечая, с робостью позволяла Валерию Валерьяновичу тревожить ее поцелуем.
Шевцов бережно прильнул губами к укрывшемуся в шелковых кудрявых прядях ушку:
– Ты позволишь остаться у тебя, Варя?
Варенька смутилась.
– Видишь ли… Никак нельзя, любимый.
Мужчина глянул с настороженным недоумением.
– Почему, Варенька? – с нотками ласковой вкрадчивости выдохнул он.
– Валерушка, я часто представляла, как у нас все будет… И мне не хотелось бы, чтобы это случилось… вот так…
– А как бы тебе хотелось, милая? – вдыхая запах курчавого пушка на виске, прошептал Валерий Валерьянович.
– Знаешь, если я в чем-то сомневаюсь, всегда задаю себе вопрос, как бы приняли это папа с мамой. А они бы точно сказали, что подобает к венцу, прежде чем… Ну, ты понимаешь…
Шевцов сдвинул брови от неожиданности.
– Разумеется, драгоценная моя девочка… Мы не промедлим с обручением, коль скоро ты этого желаешь, но сегодня… мы же не хотим невозвратно, непоправимо потерять эту волшебную ночь, ночь нашей нечаянной, радостной встречи? Или ты мне не доверяешь?
– Что ты! Кому же и верить, как не тебе! Я люблю тебя больше себя самой, и ты для меня все… но мне не хотелось бы огорчить нашего Господа.
– А разве Богу не угодно, чтобы люди любили друг друга? – лукавил Валерий Валерианович, уже настойчиво, беспорядочно зацеловывая Варино лицо.
Варенька неуверенно уворачивалась, Шевцов продолжал уговаривать, незаметно скользнув губами к шее. Он уже плавился от нетерпения. Внезапно подхватил девушку на руки и понес на кровать, целуя и не позволяя отстраниться. Варя заупрямилась.
– Ты не хочешь? – тихонько шепнул Шевцов, с едва уловимой властной ноткой. Действовать принуждением было не в его правилах.
Варвара была непреклонна, высвобождаясь из объятий:
– Полагаю, на сегодня нам лучше завершить свидание, Валерий Валерьянович.
Шевцов остро ощутил пропасть отторжения. Он выпрямился, невозмутимо застегнул и одернул гимнастерку, принял со стула шлем с шинелью и, коротко откланявшись, в ледяном молчании вышел из Вариной комнаты. Растрепанная Варя с ужасом глядела вслед.
Шевцов в сердцах толкнул парадную дверь.
Прошедшим вечером он, истосковавшийся по ласке, изменив обыкновенной сдержанности, раскрылся с неосмотрительным простодушием: «Девочка моя дорогая», «искал тебя», «мне было плохо без тебя». Мысленно он давно вознес ее на горний пьедестал своих грез и видений. Он не припоминал женщины, которая вызывала бы в нем такую горячую нежность. Досада, разочарование, боль переполняли его. Выдворен, как безусый юнец. Девчонка, легкомысленно отвергшая откровение его зрелой мужской любви! А он-то со своей трепетной лаской, священнодейственной деликатностью поцелуя, робких прикосновений!
Твердо печатая шаг по звонко клацающей, промерзшей мостовой, он силился подальше отогнать неприятное, досадливое, крепнущее ощущение неправоты.
Прибывший из Москвы по академическим делам профессор Лучковский с утра заехал с визитом к любимице и нашел Вареньку Чернышову в неутешной тоске:
– Голубушка, лица на вас нет. Случилось что?
Лучше бы не спрашивал: до сих пор Варваре удавалось крепиться. Вопрос отворил родник девичьих слез. Она все рассказала.